Бесконечная вереница ступенек осталась позади, вот и гребень монастырской стены. Тот самый. Призрак двинулся вперед по каменным плитам дорожки, где когда-то оборвалась жизнь той, на которую было так похоже это белое марево, увлекающее за собой игуменью. Вот и то место. Призрак, видимо, был хорошо знаком с обстоятельствами гибели Штейлы, поскольку стал немного в стороне, рядом с плитой, которая под действием механизма имела свойство приходить в движение, а настоятельница осталась стоять именно на этой каменной плите, на что она, впрочем, не обратила никакого внимания, поскольку продолжала завороженно, гипнотически смотреть на белое привидение. Ее поражало то, что оно говорило и как будто обладало плотью, словно восстал из мертвых живой человек и вот он, перед ней.
– Каешься ли ты, грешница, по загубленным тобою душам, в том числе и моей?
Мать игуменья молчала, не в силах произнести ни слова.
– Каешься или нет, исчадие ада? Я приказываю тебе говорить!
Настоятельница попыталась что-то сказать, но получилось лишь невнятное, трудноразличимое бормотание.
– Еще одно невыполнение моего требования, и ты будешь гореть в гиене огненной, грешница! Бойся же, бойся! Я повелеваю продемонстрировать мне жест, который всегда служил для Фанни сигналом. Я приказываю! Иначе…
Напуганная игуменья чисто инстинктивно сделала движение рукой, которое в эту удивительно яркую лунную ночь было хорошо заметно Фанни из ее укрытия. Недалекая умом женщина, привыкшая слепо исполнять приказания своей хозяйки, расценила его в единственно правильном для себя смысле. В который раз она демонстрирует примерную исполнительность и при виде жеста приводит в движение рычаг. Твердыня ушла из-под ног игуменьи, и только тут она сообразила, что случилось. Холодея от ужаса и онемев от сознания того, что ее сейчас ждет, она даже не успела издать крик отчаяния. Потому-то ничего не помешало услышать слова, брошенные ей вслед:
– Сама ты к смерти себя и приговорила. Я даже рук о тебя не осквернила.
Тело игуменьи, еще, возможно, летело в пропасть, а на плечи Фанни в это время легли руки, подтолкнувшие ее вперед.
– Ступай, Фанни, ступай спать, грешная твоя душа. Господь свидетель: ты не ведала того, что творила. Ступай.
Еще сонная, старая монахиня, полчаса назад так внезапно разбуженная, отправилась продолжать прерванный сон. А два темных силуэта (поверх белых одежд снова наброшен черный плащ) направились к монастырским воротам. Им навстречу двинулась тень.
– Все в порядке?
– Да, Билли. Уходим.
В близких зарослях их ждал четвертый участник этой вылазки, присматривающий за четырьмя лошадями. Когда четверка вскочила в седла, пришпорила лошадей и устремилась по направлению к столице, разговор путников не был уже украдчиво приглушен. Говорили они звонко и даже весело.
– Нет, что не говорите, а в этом есть какая-то изюминка. Убив убийцу, совершаешь хоть и благое дело, но и сам становишься убийцей. Но это не главное. Тот, кого постигло возмездие, чувствует себя жертвой, не понимая, что это не просто смерть – расплата за собственные грехи. Но когда злодей гибнет от своего же злодейства, попадает в свой же капкан и понимает: эта смерть им же и посеяна, значение такого возмездия трудно переоценить. Прежде, чем умереть, злодей успевает ужаснуться не только самой смерти, но и тому, что же он наделал. А так важно понять, что причиной всему не кто либо, а именно он. Жаль только, что прозрение приходит слишком поздно.
– А это потому, Уот, что тот, к кому прозрение приходит раньше, просто остается жить. Но ведь сам остановиться может не каждый.
– Да, Сэм, ты прав. Попросил бы ты остановиться в своих черных делах Матильду и Джоуша, какими бы они глазами на тебя посмотрели? Ведь каждая загубленная ими душа приносила им такой барыш!
– Ну, и где теперь они, где тот барыш? Сильно он теперь им нужен?
– В том-то и заключается главный трагизм всего происходящего. Бывает, человек, одной ногой находясь в могиле, приносит столько зла другим, не понимая при этом, что ничего из того, ради чего он зверства творил, на тот свет с собой не заберешь. К чему тогда эти жертвы, этот порочный круг?
– А я верю, – девичий голос в мужском хоре звучал так нежно, успокаивающе и, главное, примиряюще, – что прийдет время, все люди станут чище, добрее, не будет всей этой жестокости, зла. Ну, почему, чтобы достичь какого-то благополучия, нужно обязательно убивать, угнетать кого-то, пользоваться обманом, ложью, подлостью? Неужели нельзя жить и общаться между собой по-доброму, по-человечески?
– Ты считаешь, такое возможно?
– А почему бы и нет? Почему? Может же отдельно взятая семья существовать в любви, ласке, взаимопонимании. Почему же все люди не могут быть одной большой и дружной семьей? Ведь не стремятся же матери обмануть дочерей, а сын – отца или наоборот, чтобы быть багаче? Почему сын никогда не убьет своего отца, а отцу и в голову не прийдет лишить жизни любимого сына, но в то же время они беспощадно убивают чьих-то сыновей и отцов? Почему? Ну, почему нельзя мирно существовать, почему? Я искренне спрашиваю.
