Как странно. Старческие голоса так похожи друг на друга. В молодости у нас у каждого свой индивидуальный голос: писклявый или низкий, с мягкими тягучими обертонами, с особыми звонкими нотками или, напротив, глухие, сиплые. А с возрастом все эти сопрано, меццо и контральто превращаются в скрипучие, как несмазанные петли, голоса. Интересно, когда это происходит? Вчера только щебетала девичьим голоском, а завтра уже скрежещешь, как ржавая труба. Или грустная метаморфоза происходит постепенно, незаметно в кутерьме повседневной жизни?
Мои размышления прерывает резкий взрыв хохота за столом. Егорыч рассказал какой-то анекдот, который я прослушала. Криво улыбаюсь, стараясь сделать вид, что я тоже в теме.
Пока шумный гогот не затихает, Света шепчет в мою сторону:
- В 11.00 у неё массаж, отведем, заодно захвачу её медицинскую карту, посмотришь. Не хочу при ней обсуждать болезни, а то опять начнётся... - И она картинно прикладывает руку ко лбу и устремляет взгляд в потолок.
Лидия Михайловна увлечена своим кавалером и не замечает наших шушуканий.
Её тарелка чиста, а на лице довольная улыбка. Да, порой весёлая беседа и добрый друг действуют поэффективнее любой таблетки и микстуры.
- Ну, как-то так. Обычные стариковские болячки. Ничего особенного, - Света захлопывает пухлую медкнижку.
- Для такого возраста вполне неплохо.
Мы сидим у кабинета массажа в больнице. Светлый пол сверкает полировкой, чистые белые стены отражают дневной свет, и коридор кажется ещё шире, чем есть на самом деле. Повсюду стоят горшки с высокими зелеными растениями. Их будто кожаные плотные листья словно натёрты воском. Всё вокруг сверкает чистотой и стерильностью.
Наш разговор прерывает чувственная испанская мелодия. Света достаёт свой мобильный телефон, и со словами: "Мне так нравятся эти латиноамериканцы", нажимает кнопку ответа вызова:
- Что? Разорвал? Полностью?!
В трубке тихо слышны отголоски детского лепета.
- Я же тебя за старшего оставила!
Озабоченная мать отходит в сторону и делает мне жест, из которого понятно, что разговор будет долгим. Я подхожу к стеклянным входным дверям. Сквозь прозрачные окошки вижу группу постояльцев в разноцветных панамах. Рядом с ними медсёстры и медбратья: кто-то с тяпкой, кто-то с ведром. Они расположились вдоль выложенной узорчатым камнем дорожки. Один крепкий парень везёт тележку с рассадой, и желтые головки цветов раскачиваются в такт движению колес. Беззвучно шевеля губами: "Я выйду?"- указываю на дверь. Света одобрительно кивает и углубляется в чтение нотаций сыну.
На улице - благодать. От вчерашней жары не осталось и следа. Вдыхая свежий, упоительный воздух, иду по одной из дорожек в сторону пожилых и молодых садоводов.
Издалека замечаю высокую, широкоплечую фигуру в белой рубашке с закатанными рукавами.
Не очень-то практично работать с землёй в белом, - скептически улыбаюсь я.
Мужчина раздаёт указания молодым помощникам, что-то разъясняет постояльцам, протягивая им в руки тяпки и небольшие лопатки.
Может быть, это главный цветовод? Или ландшафтный дизайнер? Судя по тому, как тут всё обустроено, он своё дело знает хорошо.
Рядом со мной копошится в земле старичок в зеленом поло и шляпе, свернутой из газеты. Он приветливо улыбается, и я выпаливаю первое, что приходит в голову:
- Не знала, что постояльцы сами занимаются посадкой клумб!
- Да, а как же? Это тут называется - трудотерапия, - кряхтит старичок. - Все желающие и главное, "могущие", могут поучаствовать. Сами, так сказать, красоту наводим. У моей бабки сад был в деревне. Я привык там возиться. В городе, в квартире, в этой каменной коробке, разве что на подоконнике хилых доходяг выращивать. А руки по земле скучают, - он жадно втыкает керамическую лопатку в рыхлую землю и разухабисто поёт:
- В огороде лебеда,
А в саду цветочки,
Нет бумажки - не беда,
Обойдусь листочком! Ух!
Я не могу сдержать смеха, и мы весело хохочем. Присаживаюсь на корточки, чтобы поближе рассмотреть желтые и оранжевые цветы. Касаясь пальцем их упругих кучерявых головок, глажу нежную, слегка шершавую поверхность лепестков. Вдруг надо мной появляется тень. И, силясь понять, откуда на ясном небе внезапно взялась огромная туча и закрыла от меня солнечный свет, оборачиваюсь и гляжу наверх . Передо мной возвышается исполин в белой рубашке. Вблизи он кажется ещё выше и мускулистее. Его загорелое лицо обрамляет многодневная щетина, давно превратившаяся в тёмную бороду. Строгие синие глаза смотрят на меня, не моргая.
- Нравятся цветы? - спрашивает он серьёзным, командным тоном. Я даже сначала не поняла: вопрос это или утверждение. Щурясь от слепящего глаза солнца, робко отвечаю:
- Да, симпатичные.
- Мне тоже нравятся.
- А что это за цветы? Как называются?
- Это бархатцы, - отвечает он сухо. - Очень неприхотливые, цветут долго, вплоть до самых заморозков.
Точно! Бархатцы! "Что за цветы? Что за цветы?" Ну, Эвита, могла бы и догадаться по названию пансионата! Они же тут, куда не плюнь, посажены.
- Этот сорт называется "мандарин", - уточняет незнакомец.
