Поверит Гектор его словам, переданным вчера через родственников Леонардо, или нет? Вопрос пульсировал в его сознании, вызывая поминутное раздражение, словно воспалившийся гнойник на незаживающей ране. Перевод денег ничего не означает. Фишер хорошо знал повадки этих дельцов: набитые долларами сумки имели для них не больше ценности, чем фишки в казино. Ставка может выиграть или проиграть, а играли они всегда по-крупному и не рассчитывали дожить до старости. По его собственным прикидкам выходило, что после того, как были решены вопросы по братьям Саара, доходы этого картеля возросли более чем втрое и те суммы, которые Джек и Ян получали сейчас в Европе, могли считаться более чем обоснованными. Как бы то ни было, жалобы на недостаток финансирования головного проекта лились потоком и стали уже общим местом, на которое никто всерьез не обращал внимания. В круговороте событий отследить передвижения наличных становилось невозможным по многим причинам, главной из которых оставалась тайная сущность их работы. Любые траты, о которых заявлялось в открытую, принимались на веру. Единственным недопустимым грехом считалось создание своей собственной кубышки, если о ее существовании не доводилась информация остальным участникам секретной миссии. Про миллион долларов, который мог в любую секунду поступить от Гектора, знали только они втроем. Значит, эти деньги не имело смысла списывать под предлогом покупки массовки на митинги или умащивания тех или иных инфлюэнсеров. Оставалось решить, как и где их спрятать и в каких долях разделить.
Незаметно для самого себя он начал строить планы, как закончит успешно все свои проекты, уйдет в отставку и, купив виллу на атлантическом побережье, например в Дайтоне, будет вести спокойный и размеренный образ жизни вместе с русской красавицей, образ которой не мог выбросить из головы все это время.
Звонок от Гектора разбудил его в четыре часа утра. Нелепый по своим размерам аппарат стационарного телефона, стоявшего на прикроватной тумбочке в номере отеля «Континенталь», дребезжал в какой-то допотопной тональности, звук от которой никак не идентифицировался с входящим вызовом. Фишер подпрыгнул на кровати с мыслью о пожаре.
Поняв, откуда исходит сигнал, он прижал к уху массивную трубку и, выжидая, когда можно начать изрыгать проклятия, вежливо произнес:
— I am here. Talk[44].
Узнав звонившего, он немного смягчился и ограничился вопросом, знает ли его собеседник, сколько сейчас времени в Генуе. Оправдавшись срочностью вызова, Гектор немедленно попросил еще об одной услуге. Произойди все это в правильном режиме, а не вот так, по телефону в портовом европейском городе, где полицейские в форме и без формы лезут во все щели, только чтобы урвать для себя и своего потомства еще немного денег, Фишер не был бы так категоричен. Однако сейчас его бешенству не было границ. По сути дела, этот звонок провоцировал все стороны на серьезный конфликт. Заснуть после разговора не получалось. Он прошел в ванную и, пока умывался, вспомнил о Миддлтоне. А если они с Гектором сошлись и сейчас, сидя все в том же ресторанчике на берегу Рио-Браво, вместе прослушивают состоявшийся разговор? Если до этого момента у него оставались хоть какие-то мотивы, которые ограничивали его в выборе средств, то теперь Фишер почувствовал себя свободным от любых обязательств перед кем бы то ни было.
Встреча с таможенником была назначена на время ланча, но после ночного звонка он решил не рисковать и просто уехал из города без объяснений, отложив их на потом. Ему надо было срочно поговорить с Джеком, и он давил на педаль газа, наслаждаясь движением и отличной автострадой. На территории Франции скорость БМВ значительно снизилась из-за огромного количества грузовых фур. Влившись в общий поток, он принялся размышлять о будущем. Проговаривая про себя возможный диалог с Джеком и Яном, Фишер аргументировал свои доводы по разделу свалившегося на них куша тем, что он теперь не один и ему надо кормить семью. Как и все спортсмены, Боб был самоуверен, и согласие Лены Гангарт на совместное проживание казалось ему делом решенным.
