Сантосу нравилось сидеть во французской тюрьме. Его почти не донимали надзиратели. Все было разумно и, если можно так выразиться, человеколюбиво. В больнице врач, явно арабского происхождения, с глазами, похожими на две греческие маслины, вырезал у него из ноги обе пули и сам наложил аккуратные швы. Раны зажили на нем как на собаке. С людьми из картеля была постоянная связь. Статья, по которой его обвиняли, была достаточно тяжелой. Сумей полиция доказать в суде все, изложенное в бесконечных протоколах, хотя бы частично, на следующие двадцать лет он мог бы смело ничего не планировать, кроме просмотра телевизора и ежемесячной встречи с проституткой, выполняющей социальный заказ демократического общества. Ему не стоило лишний раз объяснять, что единственным способом выпутаться было молчание. Невесть откуда появившийся защитник написал за него новую версию произошедшего в горах провинции Франш-Конте.
В объяснениях, которые наконец-то согласился предоставить заключенный, подробно описывалось, как гражданин Колумбии Сантос де Насимьенто, путешествуя по Европе с абсолютно легальным паспортом, оказался на территории Франции. Все случившееся описывалось примерно так: в один из дней, листая путеводитель, Сантос необычайно заинтересовался сохранившимся до сегодняшних дней средневековым аббатством с непривычным для него названием Бом. По иронии злой судьбы, преследовавшей его почти с самого рождения, бедствия начались почти сразу, еще до того, как ему удалось достичь долины Бом-ле-Месье с ее живописной деревушкой на берегу реки Дарт. Выйдя из машины по малой нужде, турист увлекся фотографированием удивительной красоты пейзажей. Как часто бывает с иностранцами, не знающими местности, возвращаясь к арендованному авто, он сбился с пути. Услышав сначала выстрелы, а потом крики полицейских, он, обрадовавшись своему спасению, поспешил к ним, но внезапно был встречен шквальным огнем. К истории нечего было добавить или убавить. Волонтеры из числа местных жителей прочесали окрестности трагедии и нашли телефон с фотографиями и контактами, явно указывающими на тесные связи его бывшего хозяина с людьми на соседнем континенте. Особо трогательно был составлен ежедневник с планами на тот самый злополучный день. Для любого здравомыслящего человека все это могло показаться не только полной чушью, но и издевательством над основами правосудия. Мнение судьи, ведущего это дело, женщины бальзаковского возраста, чью неоспоримую привлекательность не могли скрыть ни белые букли парика, ни антрацитовая мантия, до сей поры было неизвестно никому.
Она родилась девятого мая ровно через девять лет после того, как в десять тридцать утра два активиста ультраправых партий, не согласных с потерей Алжира, бросили бомбу прямо в здание суда. Многие из ее друзей, увлекавшихся все больше и больше входившей в моду нумерологией, указывали судье на влияющие на ее жизнь девятки. Сложив их между собой, они без труда получали значение восемнадцать, которое, в свою очередь, давало при той же операции, проделываемой с цифрами (один плюс восемь), уже третью по счету девятку. Дальше больше. Эти девятки оставалось только перевернуть, и теперь уже во всей красе зафиксировать число зверя, упоминавшееся в главной книге человечества.
Конечно, эти страшилки не могли запугать Мари Изабель Франсуаз. Как и большинство правящей элиты Пятой республики, она придерживалась левых взглядов. Каторжный труд людей, организовавших и ведущих собственное дело, ничуть не смущал так называемых социалистов, и они год от года требовали обложить средний класс все более высокими налогами. В их собственном мире гарантией благоденствия была та власть, которую они не собирались выпускать из своих рук. Электоральная прослойка, готовая отдать им свои голоса, росла как на дрожжах за счет прибывающих иностранцев. Эти люди, не сумевшие создать уют в своем родном доме, с упорством яблочной тли проникали внутрь Европы в надежде поживиться плодами многолетнего труда тех, кого они презирали. Было это справедливо по отношению к французам и другим европейцам? У судьи, так же как и у других адептов троцкизма, никогда не возникало такого вопроса. Для них справедливость определялась целесообразностью.
