Усталость, запах свежего хлеба, перемешанный с ароматом чебреца и липы, постепенно пьянят хлопцев. Расплывается, точно капелька чернил в воде, улетучивается чувство осторожности. Мысленно каждый из них переселяется в родные стены. Очнулись они, лишь когда в сенях послышались быстрые шаги и чья-то рука, распахнув дверь, нацелила автомат.
— Ахтунг! — прозвучало, как выстрел.
Хлопцы вскочили с мест. Андрей прыжком к окну, но в тот же миг звякнуло стекло и снаружи просунулось дуло автомата.
Окружили! Олесь видит, как Приймакова рука тянется к карману. Что он надумал? Ведь не успеет выхватить пистолет, как стоящий у порога фашист всех прошьет автоматной очередью. А рука друга уже возле самого кармана. Еще мгновенье, и тогда… Приймак нарочно поворачивается к немцу боком, вынимает оружие и незаметно опускает его в макитру с борщом.
— Рус, ком! — истерично кричит автоматчик.
Приймак выходит из-за стола первым. Успевает шепнуть Андрею: «Оружие выбрось!» — и умышленно заслоняет его своей спиной. Ливинский засовывает под скатерку свой револьвер и плетется вслед за Приймаком. Олесь выходит последним с жгучим чувством неисполненного долга.
Их вывели во двор, окруженный со всех сторон вражескими автоматчиками. У крыльца, набожно сложив руки на груди, согбенно стоял старик с ехидной ухмылкой на губах.
«Неужели он гнусный предатель? Неужели сознательно заманил в свою хату, чтобы выдать фашистам? Вот тебе и доморощенный мудрец! И почему мы не послушали Приймака?» — лихорадочно пронеслось в голове Олеся.
— Кто ты есть? Куда шёль? — на ломаном русском языке спросил их после обыска низкорослый черноглазый в черных перчатках.
— Рабочие мы, из Киева, — за всех ответил Приймак. — С окопов возвращаемся. Сбежали оттуда… Слышали, есть такой город Коростень? Там мы и рыли траншеи…
Офицерик зябко заморгал воспаленными веками. Да, он слышал, что под Коростенем уже не первую неделю идут кровопролитные бои, что большевики соорудили там мощные оборонительные рубежи. Дал знак, чтобы пленные показали свои ладони. Все трое выставили свои бугристые, мозолистые ладони. И кто знает, как бы повел себя немец дальше, если бы не вмешался благообразный старик:
— Ой, и врете ж, товаришочки! Из-под Коростеня окопники давным-давно уже разбежались. Да и не ведут оттуда дороги в наши края. Не с руки! Хи-хи-хи…
Он стремглав бросился в хату. А через минуту вышел оттуда, словно обновленная икона: на ладони у него был револьвер Андрея.
— А это кто из вас оставил на столе? Комиссарская штучка…
Офицерик не то удивленно, не то брезгливо взял револьвер, повертел его в руках, осмотрел со всех сторон. Затем подошел к Приймаку и спросил:
— Вас ист дас?
— Не ведаю, — отрицательно покачал тот головой. — Это не наша вещь. Спросите у вислоусого иуды…
И тут офицерик резко размахнулся и что было силы саданул Приймака в лицо. Константин пошатнулся, но на ногах устоял.
— Швайне! Руссише швайне!
На крик из хаты выбежала простоволосая женщина, бросилась с кулаками на мужа. Тот отшатнулся, закричал так, что пена изо рта полетела:
— Сгинь с моих глаз, ведьма!.. Чтобы я за этих заступался? Пусть черти заступаются за этих христопродавцев! Троих моих сыночков, соколиков ясных, на тот свет загнали, в тюрьмах сгноили, а теперь заступаться… Нет, душегубы, не забыть мне вашей сатанинской власти! Я вам еще… — Он так и трясся от ярости, стоя перед женой, беззвучно рыдающей и размахивающей кулаками.
Гитлеровец с удивлением смотрел на забавную сцену. Вдруг один из солдат спросил его:
— Вас золлен вир мит дизен махен?[17]
— Вег немен унд тотен! Вег немен…[18]
«Неужели это так просто, — не поверил Олесь услышанному. — Убить трех человек, даже не зная их имен… Нет, это невозможно! Нужно им только доказать… Хотя кому и что доказывать?..»
По приказу офицера старик вынес из погребицы три лопаты и сунул в руки пленным. Двое автоматчиков стали за их спинами и скомандовали:
— Рус, ком!
Хлопцы двинулись в свой последний путь.
Солнце только-только выглянуло из-за горизонта. Весело, игриво выстилало оно перед смертниками сельскую улицу причудливым ковром теней. По сторонам, как в почетном карауле, застыли белокорые осокори — ни один листочек не шелохнется. А дорога между ними прямая и длинная, как в вечность. Хутор только просыпался. Но к окнам, к щелям в тынах приникли перепуганные побледневшие лица. Печальными взглядами провожали они троих неизвестных. А разведчики шли не спеша, размеренно, даже словно бы торжественно. Да и куда им, собственно, было спешить? Ведь каждый их шаг был шагом к могиле.
— Рус! Ком! Ком шнель! — то и дело покрикивают конвоиры.
Вот дорога выбежала за хутор. И сады, и хаты, и испуганные лица остались позади. Теперь никто не узнает, где они сделали свой последний шаг. И уже никогда не дождется комиссар Остапчук их возвращения, и тщетно будет блуждать малочисленный отряд капитана Гейченко вдоль коростенской ветки…
