«Я обстоятельно ознакомился с вашими соображениями о поведении немецких солдат на Востоке и нашел их абсолютно правильными. Ничего существенного добавить не могу. Прочитал ваш рапорт и, знаете, почувствовал себя виноватым перед младшим представителем династии фон Ритце: поздно заметил вашу одаренность. Думаю, вам был бы к лицу рыцарский крест и погоны полковника. И вы их получите! Сразу же по возвращении из штаба 51-го армейского корпуса, дислоцирующегося на Десне. А выедете туда завтра на рассвете. Именно вы вручите срочный приказ о наступлении лично в руки генералу фон Штриблиху. Послужите, мой друг, фюреру и фатерлянду!»
Что же, фельдмаршал, я готов послужить и фюреру, и фатерлянду. А награда и повышение в чине только усилят мои патриотические чувства. Итак, завтра — в историческую дорогу! Не знаю, будет ли зависеть от нее будущее Германии, но мое зависит наверняка…»
Зной… Нестерпимый, удушающий зной, как будто на дворе был не сентябрь, а середина лета. Даже листья на кустах свернулись. Воздух горячий, неподвижный. Дышать тяжело, едкий пот заливает глаза, мучит жажда.
Но гейченковцы словно бы и не замечали жары. Лежали в ивняке и внимательно слушали Олеся. Несколько часов подряд слушали. Так вот какая она, душа фашиста! Сколько цинизма в каждой строке, сколько жестокости и заносчивости!
— Хлопцы, а вы обратили внимание, как под конец «Записок» изменился тон у этого нацистского фона?
— Еще бы! Надеялся победным маршем до самого Тихого океана за четырнадцать дней дотопать, а вместо этого пришлось каждую пядь нашей земли брать с боя. Вот и скис гитлерюга.
— Слушайте, а какой сегодня день войны?
Стали подсчитывать. Но так и не определили точно — семьдесят девятый или восьмидесятый…
— А собственно, кому это нужно?
— Очень даже нужно. Разве забыл пророчество генерала Гальдера: война против России будет выиграна в течение четырнадцати дней… Не мешало бы напомнить теперь тому Гальдеру, что уже восемьдесят дней миновало, как война продолжается. И конца-края ей не видно!
— Хлопцы, а этот Ритце не такой уж и дурак. Слыхали, как здорово он подметил: никогда и никакая армия не была так тесно связана с народом, как Красная Армия! Видно, колесики без скрипа крутятся в его голове. Хотя и не в ту сторону.
— И генералов своих охарактеризовал прямо-таки гениально. Псы, запряженные в сани… Они, мол, будут бежать по указанной дорожке, пока над ними посвистывает арапник, а стоит руке погонщика ослабнуть, как они раздерут друг друга в клочья…
— Очень ценное признание!
— А что скажете о падении фельдмаршала Рейхенау при въезде на советскую землю? Не символическое ли падение?
— Одним словом, интересную штуковину перехватили у тевтона. Так сказать, поминальные святцы о почившем в бозе блицкриге. Эх, если бы и автора удалось… Вот был бы «язычок»!
— И что бы ты делал с ним, с тем «язычком»? Киев где, а фрица же в кармане не спрячешь.
— А прочти-ка, Химчук, еще раз приказ генералу фон Штриблиху о наступлении. О каком там клине болтает этот Ритце? Что за киевский «мешок» фашисты собираются создать?..
По просьбе разведчиков Олесь еще и еще раз перечитывает приказ, который был засургучен в плотном пакете. Бойцы живо обмениваются мнениями, пытаются сделать выводы. Лишь командир отряда лежал ничком с закрытыми глазами и не вмешивался в разговор. Со стороны могло показаться, что он спит. Но не спал капитан Гейченко. Он напряженно размышлял, как быть дальше. Кажется, сама судьба послала ему этот портфель офицера для особых поручений при командующем 6-й немецкой армией со столь важными документами, будто отплатила за риск, которому он подвергал отряд, принимая решение напасть на фашистский кортеж. Но как передать содержание этих бумаг в штаб обороны Киева? Куда девался радист? Может, отправить людей в город? Но не поздно ли будет? Ведь генерал Штриблих должен был получить этот приказ уже сегодня. Значит, крупное немецкое наступление намечается на ближайшие дни…
Все надежды капитан возлагал на радиста Маточку. Но перед вечером вернулись посланные на его розыски бойцы — радиста с ними не было. От них хлопцы услышали печальную весть: Маточка погиб. Его нашли убитым в кустах на обочине Житомирского шоссе.
— Выстрел был произведен с такого близкого расстояния, что опалил ему все лицо. Рацию, как ни искали, не нашли.
Разведчики без команды поднялись на ноги. В скорбной тишине сняли пилотки, опустили головы. Уже с шестым товарищем прощались они за время рейда, и никто не знал, что ждет каждого впереди.
— Товарищ Ливинский, — вдруг обратился к Андрею Гейченко. — Приказываю вам доставить нашему командованию в Киеве немецкие документы. Выбирайте себе одного или двух спутников и немедленно отправляйтесь в путь. Портфель должен быть как можно скорее в штабе обороны города.
Десяток взглядов скрестился на Андрее: на кого из бойцов падет его выбор? Каждому в глубине души хотелось сопровождать Ливинского: двое суток опасности — и ты снова дома среди своих. Можешь спать спокойно, не прислушиваясь есть, не оглядываясь ходить в полный рост и не бояться солнца.
