Дремоту как рукой сняло. Она подняла голову, но не оглянулась: теперь уже точно знала, чей это голос. От этого ей стало жутко. Закрыла веки, прижалась лбом к столешнице, надеясь снова услышать дорогой голос. Но тщетно. Только сердце стучало гулко-гулко и мысли бурными весенними потоками проносились в голове. Встала, тенью поплыла меж кроватей. Останавливалась, пристально вглядываясь в измученные, искаженные болью лица раненых бойцов. Так и ходила до рассвета, не находя себе места от дурного предчувствия.
Это были самые тяжелые дни в ее жизни. С того времени, как получила от Андрея последнее письмо, омрачился для нее белый свет. Где бы ни была, что бы ни делала, а тревожные мысли о любимом, как червоточина, неустанно разъедали ее сердце. И некого было ни расспросить о судьбе дорогого человека, ни попросить помощи. Оставалось только ждать.
И она ждала. Каждое утро и каждый вечер радио приносило тревожные сообщения с фронтов: гитлеровцы захватили юг Украины, рвались к Одессе, окружили Ленинград. Киев становился все малолюднее, переселялся в глубокий тыл страны. Уже наполовину эвакуировался и госпиталь, где она работала. Но Светлана намеренно оставалась в городе: ждала весточки от Андрея.
Накануне, утром, заступив на дежурство, она вела на перевязку только что привезенного в госпиталь сержанта с раздробленным предплечьем. Оглянулась и едва не потеряла сознание: в противоположном конце коридора стоял… Андрей. Да, это был он! В старой, выжженной солнцем, подпоясанной брезентовым солдатским ремнем гимнастерке, в которой он приезжал к ней в середине июля с ирпенского рубежа, в тех же кирзовых сапогах. Оставить раненого она не могла, а Андрей почему-то не догадался подойти. А когда выбежала из операционной, в коридоре уже никого не было. Весь день она искала Андрея, спрашивала у всех, но так и не нашла. Поэтому ходила разбитая, подавленная и не хотела верить, что то был призрак. А вечером добровольно осталась дежурить ночь: может, Андрей придет хоть в воображении. И не ошиблась.
Уже ночью, когда раненые наконец утихли, поставила пригашенную лампу под стол, раскрыла оконную раму и села на подоконник. Было тепло и тихо. Сквозь широкие кленовые листья, нависавшие над окном, мерцали далекие звезды. И Светлане вдруг захотелось выбежать в госпитальный сад и пойти, пойти под сенью деревьев, опираясь на горячую руку Андрея. Идти и молчать. Считать звезды, как в тот далекий январский вечер, когда Андрей рассказывал ей легенду о Золотых воротах. И вдруг поблизости она явственно услышала шаги — и знакомый голос тихо, тихо, почти шепотом позвал:
— Светлана… Светлана…
Она замерла от неожиданности. Затаив дыхание, вглядывалась до рези в зрачках во тьму, пытаясь увидеть того, кто ее звал. Но, кроме трепещущих теней, увидеть ничего не удалось.
«Что бы это могло значить? Не стряслось ли с ним беды?» Вдруг в ее памяти всплыли воспоминания матери Николая Островского, прочитанные в прошлом году в «Огоньке». Тогда Светлана не очень поверила, что мать писателя за много километров могла почувствовать, в какой миг умер ее сын. А теперь… Теперь эти воспоминания почему-то не выходили из головы. «Неужели и с Андрюшей стряслась беда?.. Что с ним сейчас?..»
Села за стол. Но неунимающееся тревожное предчувствие снова подняло ее на ноги. И она, снедаемая тревогой, все ходила и ходила по палате, пытаясь унять свое горе.
Утром, как всегда, в госпиталь привезли новую партию раненых. Медсестры бросились к санитарным машинам. Была среди них и Светлана. Ей выпало нести в операционную полностью закутанного в окровавленную простыню красноармейца. Наверное, он уже был без сознания — бледное, обескровленное лицо, застывший взгляд. Только губы, обветренные, посиневшие губы слабо шевелились, точно раненый старался произнести крайне важные слова.
Принимая дежурство на следующий день, Светлана увидела, что в ее палате появился новенький. Приглядевшись к пожелтевшему, будто вылепленному из воска лицу, она узнала бойца, которого несла вчера с девчатами в операционную. После хирургической операции он все еще не приходил в сознание. Светлана долго смотрела на красивый высокий лоб с черными серпами бровей, на серебристые от седины волосы. «Такой молодой, а уже поседел… Наверное, у него есть невеста или жена. Если бы они знали, в какой опасности жизнь их любимого. А может, в этот миг кому-то слышится его голос?» И Светлане захотелось всем смертям назло выходить этого бойца, отвести горе от неизвестной женщины, которая наверняка ночи не спит, тоскуя о нем. После полуночи новенький стал бредить. На лице у него появились темные пятна, лоб покрылся холодной испариной. Он все время то порывался вскочить с кровати, то отдавал кому-то команды:
— Быстрее за мной! Не отставай!.. Где портфель?.. Где же он?..
Светлана прикладывала к его лбу смоченный рушник, придерживала горячие руки. На несколько минут он утихал, а потом снова:
— Где же ты? Я ничего не вижу… Беги один!
Перед восходом солнца раненый вдруг пришел в сознание.
— Где я?.. — было его первым вопросом.
— Вы в госпитале. В Киеве.
