— Рад стараться!
— Однако не забывайте, что это — только начало. Нам с вами еще много придется потрудиться, чтобы навеки отбить охоту к сопротивлению у здешней обольшевиченной черни. И особенно сейчас, пока эти варвары не опомнились.
— Какие будут приказания? — с готовностью вытянулся Эбергард.
Но фон Ритце с приказаниями не спешил. Опустив голову, заложив за спину руки, он мерил мягкий ковер неторопливыми шагами. Потом остановился у окна и долго смотрел на зловещие черные тучи, медленно расползавшиеся от пылающего Крещатика по всему небосклону.
— А знаете, генерал, недурно было бы, если бы протянутый вами шланг от Днепра оказался вдруг перерезанным. Вы, конечно, понимаете, что всю эту мерзость должны проделать «большевистские диверсанты». Собственно, почему бы им этого и не сделать?.. Надеюсь, ваши агитаторы могли бы помочь и словом и делом в таком «благородном» деле?
— Несомненно! — бесконечно довольный тем, что понял замысел своего покровителя, рявкнул Эбергард.
— Но медлить с этим нельзя. Нужно поторопиться с солью, пока раны у киевлян еще свежи…
— Через два часа все будет сделано.
— Вот и прекрасно!
— Разрешите идти?
— Минуточку, генерал! — Фон Ритце подошел вплотную к Эбергарду и почти шепотом добавил: — Будет вполне логично, если «большевистские диверсанты» не ограничатся порчей шланга, но и поднимут руку на тех, кто оказывает «помощь» потерпевшим киевлянам. Вы понимаете меня?
— Так точно, герр полковник.
— Тогда, как говорится, с богом! В три часа буду ждать вас с докладом. Кстати, пригласите сюда от моего имени и оберштурмбаннфюрера фон Роша.
— А генералов фон Арнима и Гаммера?
— Обойдемся без них. А вот конфет… Я просил бы вас достать и привезти мне сюда ящик хороших конфет. Желательно чтобы они были в красочных обертках.
— Будет сделано!
И действительно в три часа в кабинете фон Ритце стояли и двенадцатикилограммовый ящик конфет в ярких обертках, и оберштурмбаннфюрер фон Рош, и Эбергард.
— Герр полковник, все ваши распоряжения выполнены, — торжественно рапортовал с недобрым блеском в водянистых глазах Эбергард. — Эффект необычайный! Киевляне проклятиями встретили весть о перерезанном шланге…
Но фон Ритце не проявил большого интереса к словам коменданта.
— Я вызвал вас, господа, по чрезвычайно важному делу. Немецкий солдат всегда славился рыцарством. Мы не должны это забывать. Думаю, нет нужды объяснять вам, какие последствия мы пожнем в недалеком будущем, когда военное командование в нашем лице выразит «искреннее» соболезнование населению, пострадавшему при уничтожении Крещатика. Поэтому я предлагаю сейчас же отправиться в парк. Как мне доложили, там много детей. Так что прошу, господа, запастись конфетами. Адъютантам — тоже.
Эбергард сразу же бросился к ящику и давай набивать карман.
А вот оберштурмбаннфюрер закапризничал:
— Я не привык к подобным сантиментам, герр полковник. Войска СС прибыли сюда совсем не для того, чтобы преподносить местным дикарям конфеты, — говорил он жестким голосом, слегка заикаясь. — Мне вообще непонятна вся эта комедия в парке. Зачем понадобилось лечить и кормить потерпевших? Ведь там почти один иудеи. Да я бы их всех…
Эбергард застыл над ящиком в неестественной позе с глуповатой ухмылкой на лице. Да, он и впрямь не слыхивал, чтобы солдаты фюрера дарили побежденным конфеты в красочных обертках! Но фон Ритце очень спокойно воспринял замечание руководителя ейнзатцгруппы. На его тонких губах лишь задрожала мученическая улыбка терпеливого учителя, опечаленного полнейшей бездарностью своего ученика.
— Да, в вашем положении этого действительно не постичь, — молвил он как-то устало. — Видите ли, я пошел на эту комедию, чтобы сыны Германии никогда больше не переживали в Киеве трагедий, подобных вчерашней. Взорванная на воздух комендатура с сотней рыцарей… Вряд ли стоит пояснять, какие последствия может вызвать этот беспрецедентный случай. А вы, как мне известно, патронов не жалели. Так почему же не сумели предотвратить гибель лучших сынов нации?.. Нет, я не имею намерения повторять чьи-либо ошибки, я пойду своей дорогой! И будьте уверены: очень скоро наведу здесь порядок! Большевик силен, пока над ним сияет ореол героя, народного заступника. Но я сорву с киевских большевиков этот ореол! Я выставлю их перед местным населением как последних преступников! Я натравлю на них массу, изолирую их, разъединю! А потом… потом я возьму их голыми руками. Прошу только мне не мешать!
— Герр полковник, я ведь ничего такого…
— Еще раз повторяю: я не потерплю, чтобы мне мешали выполнять свой долг перед фюрером и фатерляндом!
Сжав зубы и опустив голову, фон Рош молча двинулся к ящику.
…Первомайский парк, раскинувшийся вдоль Днепра над кручами, был забит женщинами, детьми, стариками. Тысячи раздетых, покалеченных, отупевших от горя людей сидели под деревьями, уставившись полубезумными глазами в исполинское пламя над Крещатиком. Горячий ветер хлестал по их лицам, засыпал искрами и пеплом, а они все глядели и глядели…
