Даже фон Ритце сделалось жутко при виде молчаливой скорбной толпы, освещенной кровавым заревом невиданного пожара. Но он подавил в себе эту мгновенную растерянность и решительно зашагал по центральной аллее парка. Эбергард и фон Рош чинно следовали за ним.
Вот полковник завидел черноволосую, заплаканную девочку лет пяти, которая съежилась под кустом, прижав кулачки к груди, подступил к ней с ласковой улыбкой.
— Как зовут тебя, малышка? — спросил через подскочившего переводчика и протянул горсть конфет.
— Галинка, — девчушка боязливо взяла конфеты.
— А где твоя мама? Почему ты одна?
— Мама там… — и показала дрожащей ручонкой на пылающий Крещатик. — И бабуся там осталась…
И тут парк будто взорвался. Плач, стоны, рыдания. Вряд ли фон Ритце удалось бы осуществить свой план, если бы на помощь не пришли эбергардовские «переводчики». Они утихомирили толпу и объявили:
— Немецкие генералы прибыли сюда, чтобы выразить искреннее соболезнование в связи с постигшим вас тяжелым горем. Крещатицкая трагедия, содеянная большевиками…
— Проклятие большевикам!
— Да будут прокляты большевики! — послышался откуда-то из-за спины одинокий голос.
— Проклятие им! — в ответ ему раздалось еще несколько голосов.
Эбергард бросил торжествующий взгляд на полковника: мол, видите, мои агитаторы даром времени не теряют! Но фон Ритце не оценил должным образом усилий агитаторов генерала. Через переводчика он обратился к притихшему люду:
— Чем может помочь потерпевшим немецкое командование в Киеве?
И тут понеслось со всех концов:
— Разве что пулей между глаз… Напомогали, свет бы вам перевернулся!.. А как быть с детьми под осенним небом?.. А поджигатели Крещатика пойманы?.. Куда нас собираются отсюда переселять?..
Фон Ритце обратился к оберштурмбаннфюреру ангельским голосом:
— Слышите, дорогой барон, люди хотят знать, куда их переселят. Это уже по вашей линии, позаботьтесь…
Тот хищно сверкнул глазами.
— Все ясно, герр полковник. Я уже облюбовал место для переселения. Бабий яр называется.
— Вот и прекрасно. Надеюсь, вы сумеете с размахом провести это «переселение».
— Какие могут быть сомнения? Не впервые.
— Ну, тогда, как говорится, с богом!
А переводчики сообщили киевлянам:
— Немецкое командование заверяет, что в ближайшие дни вы будете обеспечены жильем к всем необходимым. Но об этом будет объявлено позже…
Объявления, объявления…
Ими заляпан весь Киев. Стены домов, уцелевшие витрины, заборы, щиты, тумбы и даже стволы деревьев облеплены рыжеватыми клочками плотной бумаги. Черные строки чужих букв так и стреляют в прохожих.
«В понедельник, 29 сентября, всем евреям Киева и его окраин независимо от возраста и пола приказываю явиться в семь часов утра на Дорогожицкую улицу с документами, ценными вещами и теплой одеждой.
Кто не явится, будет расстрелян на месте задержания. Кто станет укрывать евреев, также будет расстрелян!»
Вот и все. Ни подписи, ни объяснений.
Эти объявления породили в городе тьму-тьмущую всяческих слухов. Они передавались с окраины на окраину, перерастали в невероятные догадки и небылицы. На Печерске настойчиво говорили, что в Киеве будут создано гетто; Шулявка утверждала, что новые власти потребуют от евреев выкуп; Подол пророчил отправку в Палестину; а с Соломенки доносилось: немцы замышляют черную провокацию…
Седобородые евреи потянулись, не сговариваясь, на Подол к раввину Лейзеру за советом. Он, мол, человек начитанный, вхож к новым властям, кому же, как не ему, знать, что кроется за скупыми строчками приказа. В старой синагоге собрались согбенные перепуганные посланцы.
— Что же это будет, ребе? Как понимать все эти объявления?
— Он спрашивает, что будет. А разве Лейзер — пророк? Лейзер только слуга божий на земле…
— Не скромничай, ребе. Кто не знает, что ты человек бывалый, умный, к кому же еще нам за советом идти?
Лейзер поднимает очи к небу, кладет руки на грудь и торк-торк бороду пальцами.
— Осведомленные люди говорят, что евреев ждет отправка. Будут нас переселять.
— Куда переселять? Мы же тут родились, век прожили, куда же нас…
— Может, в Крым, а может, в Палестину.
— В какой Крым? Там еще и немцев нет.
— Нашли над чем голову ломать. Не к добру нас фашисты собирают, — присутствующие узнали бас известного подольского кузнеца Давида Боруховича. — Бежать надо из Киева — и чем скорее, тем лучше.
— А куда бежать?
— Да на Дымерщину хотя бы. В леса!
— Он пойдет в леса… — глумливо качает головой ребе.
— А детей куда денешь?
Головы оборачиваются к Боруховичу: да, куда же детей девать?
— И детей заберу с собой. Не в могилу же их вести.
— Правду говорит Борухович: не в могилу же детей отправлять.
— И он думает: в лесу его не найдут. Уж если суждено…
— А я не хочу, чтобы моим детям было суждено умереть. Я буду защищать их. Оружием, в партизанах!
