— Чтобы молчал. У него язык длинный и злой… Ратица — теперь первый человек на нашей улице. Новые власти назначили его чем-то вроде надзирателя. Видишь, сумку даже нацелил… Ходит по домам и всех высматривает. Особенно он себя показал, когда производили реквизицию продовольствия и топлива! Так показал, что теперь его все, как заразы, боятся.
— Подонок!
— Что поделаешь, у них теперь сила — у них и правда.
Гаврило Якимович опять пригласил всех к столу, а когда принялись за еду, завел невеселый рассказ о новых порядках в Киеве. О нескончаемых расстрелах, насилиях, реквизициях.
— Как их проводят, эти реквизиции? Да очень просто. Заходят средь бела дня в дом и требуют отдать излишки харчей или топлива. Не сами, конечно, приходят — приводят их вот такие ратицы. Эта погань хорошо знает, как угодить новым хозяевам. Нож к горлу приставят — и давай. А откуда они, эти излишки, если магазины еще летом опустели? Не с базаров же нынешний рабочий человек может разбогатеть?.. Но кому какое дело до этого? Как погромщики, врываются в дома, опрокидывают все вверх дном, перещупывают, перенюхивают и забирают все, что попадает в руки… Спросите у кого угодно, остается ли после них хоть что-нибудь из еды. Я, к примеру, еще при наших закопал под яблонькой два мешка картошки на зиму. Нашли и ни одной картофелины не оставили! И прошлогоднюю сушку[20] забрали. Даже соль из солонки выгребли…
— А как же люди? — не то стон, не то вопрос невольно вырвался у Олеся.
— Люди? А что же они могут сделать? Поприкусывали языки и молча сносят эти надругательства, — продолжал Гаврило Якимович. — Гибнут и терпят. Чтобы протянуть хоть до зимы, кое-кто к ремеслу стал обращаться, в торговлю подался. Только теперь это тоже непростое дело. Чтобы купить в управе патент, нужны деньги. Большие деньги. А откуда их взять, когда немчура ни полушки за работу не платит? Обещали работающим продовольственные карточки выдать, но ведь даже самыми лучшими обещаниями сыт не будешь. Слишком много нам обещали, чтобы можно было верить. У кого еще есть сила да из домашних вещей что-нибудь осталось, тот на село отправился. Менять. Но разве натаскаешься продуктов на плечах, если тебя на каждом перекрестке прощупывают да проверяют?..
Старик сложил на груди высохшие, в узловатых жилах руки и закрыл глаза. Ни сожаления, ни сочувствия нельзя было прочитать на его лице, только в глубоких морщинах пряталась горечь от сознания не выполненного до конца долга. Таким никогда не видел Гаврилу Якимовича Олесь. И не поверил бы никогда, что его доброго, терпеливого и работящего деда так согнет, раздавит беда. Олесю стало страшно. Не за себя, нет, за человека, которого он уважал едва ли не больше всех на свете.
— Не поверю, чтобы наши люди могли гибнуть, как рабы, — после длительного молчания сказал Олесь. — Не могу поверить!
Гаврило Якимович как будто и не слышал этих слов. Однако морщины на лбу стали глубже, щеки побагровели. В душе Олесь усмехнулся: это уже был его дед! В минуты гнева лицо старика всегда багровело, напоминало обожженный кирпич.
— Я тоже долго не мог поверить. Не верил, пока не увидел собственными глазами, сколько гибнет невинных. Вот позавчера не стало трехсот человек. И только за то, что какой-то негодяй повредил немецкий телефонный кабель. Их расстреляли как заложников. Без суда и следствия… А сколько всего расстреляно за эти недели? Пойди-ка на Лукьяновку да погляди на то место, где был когда-то Бабий яр. Нет теперь Яра… Боже, сколько там полегло!
Расходились из-за стола словно после ссоры. Петрович принялся с Сергейкой мастерить самолет, а Олесь пошел к себе в комнату. Радость возвращения была омрачена. Надо что-то делать, и притом немедленно. Но что именно, Олесь не знал. Он только ходил, опустив тяжелую голову, из угла в угол и думал.
Заметил на подоконнике стопку газет. «Украинское слово»? Что же вещает это «слово»? Стал перелистывать страницы. Вопят аршинные заголовки: «Немецкие войска заняли Орел», «Над Таганрогом и Вязьмой — германский флаг», «Сегодня штурмом взята Одесса», «Рыцари фюрера ступили на землю Крыма», «Бои на окраинах Харькова», «Донбасс встречает освободителей»…
Швырнул газеты в мусорную корзину.
— К черту! Все к черту!..
— Олесь?! Нет, это сон. Не могу поверить… Я столько ждала… Ну, отзовись же, отзовись, я хочу услышать твой голос.
— Здравствуй, Светлана.
— Олесь… В самом деле Олесь! Боже, а я уже думала…
Какое-то мгновение она смотрела на гостя, пораженная его неожиданным появлением, потом бросилась к нему, обвила горячими руками шею. Олесь почувствовал, как она вся дрожит от едва сдерживаемых рыданий. Но утешать девушку не стал. Ему было приятно, что эта встреча оказалась именно такой, какой она ему представлялась. Те же стремительные шаги на стук в дверь, тот же удивленный взгляд… «Она ничуть не изменилась. Она осталась все той же Светланой. Солнце почернело, камни рассыпались, а она осталась. Жаль только, что прическу переменила. И зачем она так коротко обрезала волосы?..»
