Светлана как будто и не заметила. Потом вяло, изнеможенно поплелась к кушетке, села. И сразу стала маленькой и беззащитной.
— Давай отбросим на минуту эмоции и поговорим серьезно. Ты уже думал, чем будешь заниматься? — проговорила Светлана ласково, как будто и не было перепалки.
— Ничего я не хочу думать. Я устал видеть вокруг себя мерзость. Ненавижу! — и бросился к выходу.
— Олесь, родной, подожди! Мне надо многое тебе сказать.
— Пусть палачи с тобой говорят!
— За что ты меня так, Олесь? За что?..
— Скрипач? То есть Химчук?
Как бы проснувшись от кошмарного сна, Олесь остановился у Бессарабского рынка. Рядом — Куприков. «Что это, я схожу с ума или передо мной действительно Куприков? — Олесь еще раз взглянул на встреченного и заметил у него на шее багровый шрам. — Он! Только почему вырядился в такой странный мундир? И при оружии… — В глаза сразу же бросилась желто-голубая повязка на рукаве бывшего напарника. — И этот уже присосался к новой власти».
— Вот и опять встретились! В третий раз… Может, ты не узнал меня?
— Отчего же, узнал.
— А почему же не радуешься? Где приветствия, улыбки? Ну так что ж, будем целоваться или и так обойдется?.. — А пальцы, тонкие длинные пальцы Куприкова так и бегают по новенькой кобуре на животе.
— Как ты тут оказался?
— А! Не ждал! Понимаю, понимаю. Думал, сыграл уже в ящик Максим Бендюга. Ай-яй-яй! Как не стыдно! Будто не знаешь, какой живучий твой приятель!.. Нет еще такой щели, сквозь которую не смог бы пролезть твой Карро-Коррадо… А сюда меня прислал пан белый медведь. Да, да. И приказал поблагодарить тебя за чудесное путешествие, которое ты устроил мне в места, «где мчит курьерский Воркута — Ленинград».
— К твоему путешествию я не имею никакого отношения.
— Неужели? Ну, спасибо, спасибо, что просветил меня, снял пелену с моих глаз. А то, гляди, так бы и отправился темным к праотцам.
— Ладно. Давай кончать болтовню, я спешу, — Олесь хотел было уже распрощаться, но костлявые пальцы Куприкова крепко вцепились ему в плечо.
— Кончать? Фи, как невежливо! После столь длительной разлуки не мешало бы потолковать подольше. Тем более что есть о чем потолковать.
— Ну так говори.
— Скажу. Все скажу, ничего не скрою, — ехидная ухмылка сошла с его лица, оно сразу стало презрительным, холодным. — Двадцать лет я ждал этого часа, чтобы сказать всем: вы — быдло, липучий лишай, короста на теле земли! Я ненавижу всех вас лютой ненавистью! Я буду мстить беспощадно всем за свою искалеченную судьбу. Как вонючее болото, затопили вы русскую землю и засосали все святое и здоровое. Вам на роду было написано копаться в навозе, а вы, никчемные хамы, вообразили себя владыками. Но даже в царских хоромах и княжеских светлицах, в святых храмах и университетах вы оставались все теми же волосатыми гориллами. А я, потомственный князь Тарганов, вынужден был стать профессиональным вором, чтобы скрыть свою классовую, как вы любили выражаться, принадлежность. Но пришла и на вас погибель. Наконец настал час каждому хаму указать, где его место…
— Так вот ты кто!
— Ты еще не знаешь, кто я. Но скоро, очень скоро узнаешь.
— Что ты от меня хочешь?
— Что хочу? — И опять на губах Куприкова-Тарганова задрожала наглая ухмылка. — Хочу лыко кроить из твоей шкуры, сука, понимаешь? Надоел ты мне на этом свете, как тюремная крыса, и совесть велит мне очистить землю еще от одного большевистского прихвостня.
— Ну и паскуда же ты! Искалечил, отравил мне жизнь, а теперь еще и лыко драть! Ох, как я раскаиваюсь, что не задушил тебя еще зимой.
— А вот я такой ошибки не допущу. Будь уверен, сегодня же и на веки вечные погаснет для тебя солнышко. Рука у меня твердая, не дрогнет.
Этот потомственный князь никогда напрасно не угрожал. Однако не смерть пугала Олеся, ему было оскорбительно, что отмерил столько дорог, столько пережил мук, добираясь до Клева, а умирать придется так нелепо.
— Ну, так чего ты стоишь? Стреляй, гад!
— Ты спешишь? Не надо. Я во всем люблю порядок. Вот почитай, — княжеский потомок ткнул пальцем на дверь Бессарабского крытого рынка, на которой висело объявление: каждый, кто появится на улицах города после 5 часов вечера, будет расстрелян на месте. — Сейчас без четверти пять. У тебя еще есть время помолиться за свою никчемную душонку…
«Хитро придумано. Пристрелит на «законном» основании как нарушителя приказа о комендантском часе. Пристрелит, чтобы избавиться от свидетеля своего грязного прошлого… И почему я не задержался у Светланы?» — раскаивался в своей горячности Олесь. Огляделся вокруг в надежде увидеть перед смертью хоть одну живую душу. Нет, никого не видно. Даже воронье и то оставило свои гнезда и куда-то разлетелось с Бессарабки. Только осенний ветер сиротливо воет среди закопченных руин, словно разыскивает утраченную долю. Мертво на улицах, тоскливо…
