— Да что же мы на пороге?! Пойдем ко мне. Ну, пойдем же! — смахнув слезы, взяла его за руку и повела за собой.
Комнатка Светланы осталась такой же, какой он запомнил ее еще с довоенных времен. Чистая, уютная, без лишних вещей. Миниатюрная кушетка на причудливых ножках, письменный стол под книжной полкой, пианино, кресло-качалка. И цветы, пышные белые хризантемы в вазе.
— Чего же ты стоишь? Садись, я хочу посмотреть на тебя. — Сначала она предложила ему место на кушетке, но тут же передумала и усадила в кресло-качалку. Сама примостилась напротив и неотрывно смотрела, смотрела в его глаза. — Не молчи. Рассказывай о себе. Давно в Киеве?
— Скоро неделя.
— Скоро неделя? А ко мне только сейчас?
— Я не знал, что ты в городе.
— Боже, а мне так хотелось к вам… Я часто у вас бывала… Ну, и как же ты догадался, что я в Киеве?
— На бирже труда Парахоню встретил. Он сказал.
— Парахоню? — В глазах у Светланы промелькнула тень. — Что он сказал?
Олесю почему-то показалось, что она боится Парахони. Но что мог Парахоня сказать?
— Сказал, что ты в городе.
— Да, я осталась. Могла эвакуироваться, но осталась, — вызывающе глянула ему в глаза, как бы желая узнать, какое впечатление окажут на него эти слова.
«Зачем она так? Разве я думал ее упрекнуть? — Олесь опустил голову. — Сейчас миллионы под пятой оккупантов… Как она могла подумать?»
— Понимаешь, когда наш госпиталь эвакуировался, у папы резко ухудшилось здоровье. И я не могла его оставить больного…
«Зачем она оправдывается? — В другой раз Олесь и не подумал бы сомневаться в правдивости ее слов, а теперь вдруг засомневался. — Может, старается что-то скрыть?»
Наступило длительное молчание.
— Так где же ты был эти два месяца? Хотя можешь не рассказывать. Мне все известно.
Он поднял голову: «Откуда ей известно?» И только теперь увидел на пианино, возле фарфоровой вазы со снежно-белыми хризантемами, портрет Андрея в траурной ленте.
— Что тебе известно? Что?
— К нам в госпиталь попал Константин Приймак…
— Значит, он жив?.. — вскочил Олесь.
— Он умер. От ран. Но перед смертью успел рассказать комиссару Остапчуку о вашей горькой одиссее.
Олесь тяжело опустился в кресло. Значит, она в самом деле знает многое, хотя далеко не все.
Нескончаемо долго сидели они, боясь глянуть друг другу в глаза. Сидели, пока в комнату не заглянула Глафира Дионисиевна и не воскликнула:
— У тебя гости, дочка?
— Это Олесь, — Светлана была рада, что нашелся повод нарушить скорбное молчание. — Я говорила о нем. Он только что вернулся…
— Из плена, — докончил Олесь.
— Из плена? О господи! За какие грехи выпали вам, дети, такие мучения? Слава богу, что хоть вернулся! А с Киевом видишь что сделали?
— Я, собственно, мало где был. В ортскомендатуре, на бирже труда. Ну, еще на базаре… — О том, что почти всю Борщаговку облазил, разыскивая по просьбе Петровича какого-то Буринду, не сказал. — Но то, что осталось от Крещатика…
— А про Бабий яр слыхал?
— Мама, ты приготовила бы чай, — резко прервала Светлана.
— Да, да, я сейчас, — и вышла.
А Олесь подошел к балкону, отвернул портьеру и стал смотреть на задымленные руины Крещатика. Что-то зловещее, гнетущее было в этом мрачном зрелище.
— Я намеренно держу окна занавешенными, — прижалась щекой к его плечу Светлана. — Не могу, чтобы каждый миг эти пепелища напоминали об утратах. Знаешь, когда я узнала о гибели Андрея…
— Не говори так! Слышишь, не говори! — Олесь отшатнулся от нее. — Я не верю, что Андрей погиб. Сердце мне подсказывает, что он жив.
— Я тоже не… верю.
— Скоро я пойду в села менять. И знаешь, что я сделаю? Зайду я тот проклятый хутор. Я найду его с завязанными глазами и во что бы то ни стало узнаю о судьбе Андрея. Проползу по всем полям, расспрошу всех кого можно…
— Нет, нет, ты не сделаешь этого. Обещай, что не сделаешь.
— Но почему, Светлана?
— О, как ты не понимаешь? Теперь я живу надеждой. Пусть несбыточной. А что будет, когда и ее не станет? Нет, нет, ты не ходи туда. Без веры сейчас…
«Без веры сейчас нельзя… — вспомнились дедовы слова. — Да, это так. Человек силен, пока верит. Пусть даже в выдумку. А вот кто утратит веру… — В его памяти всплыли бесконечные дороги, густо усеянные трупами пленных. — Нет, нет, я не загашу в ее душе огонек надежды! Пусть верит».
— Хорошо, я не пойду на хутор.
— Мы пойдем туда вдвоем. После войны. Непременно! А пока что я буду надеяться на чудо. Должно же оно хоть раз случиться, если в него все так верят… Слышишь, я буду верить! — И она рассмеялась каким-то неестественным нервным смехом.
Олесю стало жутко от этого смеха.
— Как ты изменилась, Светлана…
— А разве я одна? Теперь все переменились… Знаешь, я часто вспоминаю наш университет. Студенческие вечера, прошлую весну. Вспоминаю и не верю, что жила в такую счастливую пору. Неужели все это было?..
Да, это волновало теперь не только Светлану. В мрачные дни, когда тоска и отчаяние сжимали сердце каждому, люди искали утешения в воспоминаниях о прошедшем. И все чаще спрашивали себя: а были ли мы хоть раньше-то счастливы?
