Весь следующий день гремела канонада. Не стихла она и на третьи сутки. Но прошла неделя, а ударному 29-му армейскому корпусу противника так и не удалось овладеть мощными укреплениями в районе Виты-Почтовой. Тогда гитлеровское командование приняло решение начать наступление на Киев с юга. 2 августа отборные мотополки их 55-го армейского корпуса панцирным клином врезались в нашу оборону на берегу Днепра. После двухдневных боев преобладающим силам врага удалось прорвать оборонительные рубежи у пригородных сел Пирогово и Мышеловка и отдельными частями выйти на ближнюю окраину города — в Голосеевский лес.
Над Киевом сгущались тучи…
Почти месяц провел коммунистический батальон в обороне на ирпенском рубеже. Уже возле Виты-Почтовой развернулось ожесточенное сражение, уже на берегу Днепра, южнее Киева, поредевшие красноармейские роты и отряды народного ополчения не первый день сдерживали бешеный натиск бронированных гитлеровских полчищ, а в районе Белогородки царила тишина.
Зарывшись в землю, изнывающие от безделья комбатовцы со дня на день ждали приказа о передислокации на новые рубежи. И такой приказ наконец поступил в начале августа. Первыми были спешно сняты с позиций артиллерийские подразделения, потом стрелковые и пулеметные роты, а во второй половине дня седьмого августа и добровольческий коммунистический батальон вышел ускоренным маршем к ближайшей железнодорожной станции Тарасовке. Там уже ждали отправки красноармейцы и ополченцы с других участков центрального сектора обороны Киева. Но куда именно, никто не ведал. Да не очень и допытывались: знали, что не на отдых.
Когда прибыл из Киева эшелон, тысячи вооруженных людей устремились в вагоны, на платформы. Кому не хватило места, взбирался на крыши, устраивался на буферах и на подножках. Так и уехали в направлении Днепра, со страхом поглядывая на небо.
В Киеве эшелон встретили представители из штаба обороны города, и бойцов прямо с вокзала развели на самые угрожающие участки оборонительного рубежа. Коммунистический батальон получил приказ немедленно окопаться за Плодоягодным институтом в районе Голосеевского леса. Однако в пути его вдруг повернули на Соломенку. Лейтенант для особых поручений при штабе обороны Киева привел ошарашенных комбатовцев в тенистую рощицу около заброшенной трехкупольной церкви и приказал ждать дальнейших распоряжений. Хлопцы улеглись на запыленной траве между оплывшими холмиками давних могил и словно бы не замечали, как сотрясается земля от грохота близких боев. Даже бодрились, не подавали виду, что на сердце кошки скребут.
— Ну, братва, отсюда самая краткая дорога в рай, — пробует кто-то шутить.
— Погоди малость с раем. Сначала пусть архангелы проверят, сколько на твоей шее висит грехов. Гляди, твое место в аду и окажется…
— Чудак ты, ей-богу. Ну, что за резон меня в ад отправлять, когда на земле я сквозь такое пекло пройду, где и чертям стало бы тошно.
Раздается смех. Но смех недружный, вялый, какой-то вымученный. Каждого сверлит мысль: а что дальше? Ответа хлопцам не пришлось долго ждать. Примерно через полчаса к причудливой, сплетенной из железных прутьев церковной ограде подкатила серая от пыли «эмка». Из нее легко выскочил военный с комиссарской звездой на рукаве. Студенты сразу узнали в нем бывшего преподавателя истории партии Антона Филимоновича Остапчука. Худой, загоревший, с запавшими глазами и покрасневшими от бессонницы веками, Остапчук нисколько не напоминал того солидного, всегда тщательно выбритого доцента университета, с которым они не раз отправлялись на прогулки к гирлу Десны и на Салтановское озеро, на Рославльские острова и в Боярские леса.
— Становись! — раздалась команда майора Кострыбы.
Бойцы вскочили, привычно выстроились поротно. Застегивая на ходу воротник гимнастерки, навстречу комиссару бросился командир батальона. Коротко отрапортовал.
