Затаив дыхание слушали притихшие комбатовцы повествование Приймака. Каким малозначительным показалось их сидение в окопах над Ирпенем по сравнению с подвигом безымянного батальона! Не укладывалось в голове, что, пока они ехали в Броварские лагеря, уже погибло столько прекрасных людей. Но седые виски Приймака — красноречивое свидетельство. Да, большие трудности выпали на его долю, на долю армии!
— Очутились мы, значит, в лесу, — продолжал Приймак. — Усталые, голодные, подавленные. Куда идти? Где искать своих?.. Страшно вспомнить, что это была за дорога. Столько всего нагляделись, что и во сне такое не приснится. Десятки разбомбленных наших самолетов на аэродромах… Колонны брошенных на дорогах автомашин… Кладбища сгоревших танков… Одним словом, дорого, очень дорого стоили нам километры на восток.
Не успел Приймак закончить свою суровую повесть, как где-то на юге глухо загрохотало, как будто донеслось эхо далекого грома. Все подняли головы, переглянулись понимающе — нет, это не гром.
— Наверное, Киев бомбят…
— Разве Киев в той стороне?
Прошла минута, другая, третья. Отдаленный грохот не стихал. Тогда, не сговариваясь, бойцы поспешно натянули на себя обмундирование — и к окопам. Запыхавшиеся, потные примчались на позицию. Но там никто даже внимания не обратил на далекое громыхание. Да и как могло быть иначе, если только что прибыла почта и комбатовцы прилипли к газетам и письмам.
— Мурзацкий, с тебя магарыч! — объявили хлопцы и вручили Анатолию письмо-треугольничек.
Он повеселел, зачем-то вытер о гимнастерку ладони, точно собирался брать ими по меньшей мере стерильный хирургический инструмент. Андрею на сей раз не повезло на письмо, поэтому он со свежей газетой в руках поплелся к роскошному кусту шиповника. Примостился в тенечке, стал просматривать газетные полосы. «Подвиг лейтенанта Марата Савченко», — так и стрелял с первой страницы набранный жирными буквами заголовок. Андрей пробежал глазами первую колонку и закрыл глаза. Сколько подвигов! Сколько людей гибнет, чтобы спасти Отчизну, а фашист все наступает! В чем же дело? Вдруг в памяти всплыли горькие слова Приймака: «Дорого, очень дорого стоили нам километры на восток…»
— Андрей, слышишь, Андрей! — подбежал Анатолий. — Ты только послушай, какую политинформацию накатала мне моя старушка… — Он присел на корточки и стал читать: — «Здравствуй, мой единственный сын, моя радость и надежда! С низким поклоном пишет тебе твоя мать Секлета. Получила я от тебя вчера открытку, за которую и я, и сестры твои очень благодарны. Теперь мы знаем, что ты служишь в армии, и очень переживаем за тебя. Берегись там, сынок, не суй голову куда не следует. Ты ведь один мужчина во всем нашем роду остался… Мы живем по-старому. Девчата в колхозе, а я по домашности. Урожай этим летом, хвала богу, хороший. Беда только, что дожди часто выпадают да рук работящих мало. А то бы хлеба было… Одним женщинам и девчатам выпало его убирать. Днем косят, вяжут, а ночью снопы в стога носят. Но ты о нас не волнуйся…»
Дальше, верно, говорилось о сугубо семейных делах, потому что Анатолий умолк. Потом любовно сложил листочек и сунул в карман гимнастерки над сердцем.
— Скажешь, неважнецкое письмо?.. О, мать у меня идейная. А она ведь совсем в школу не ходила, от нас грамоте училась. Мама у меня золото человек! Отца моего, двух братьев схоронила, а не согнулась… — Странно звучали эти нежные, проникновенные слова в устах задиристого, всегда грубоватого Анатолия, который в горячих спорах не раз прибегал к запрещенным аргументам — показывал кукиши, не стеснялся стукнуть обидчика публично по башке. — Я свою мать чту, как богиню. Если бы не она, сто лет бы мне университет снился. Пахал бы поле, сеял хлеб — это моя стихия. А мать, вишь, захотела на профессора выучить своего сына. И я подчинился ее воле. Знал, как душа ее ко всему светлому тянется, пусть, думаю, мечты ее хоть в детях сбудутся. И не каюсь! Раз это радостно для нее, чего же каяться… Слыхал, пишет: «Бейте немца, хватит отступать!» Не знает моя старушка, что перед нашими позициями его уже давно след простыл…
Но ошибался Анатолий Мурзацкий — след фашиста не простыл. Еще до захода солнца стало известно, что гитлеровские полчища перешли в наступление на Киев по Белоцерковскому шоссе, что возле села Вита-Почтовая завязались тяжелые, кровопролитные бои.
Всю ночь далекое зарево раскрашивало кровавыми радугами небо. Всю ночь не стихал надсадный гул канонады. Комбатовцы настороженно вслушивались в грозный диалог, который вела наша 147-я стрелковая дивизия с целым армейским корпусом противника. И опять, как и в первый раз, основной удар приняли на себя регулярные армейские части. Опять сводный коммунистический батальон волей судьбы оказался на второстепенном направлении.
