Но не ступил и десяти шагов, как разразился артналет. Яростный, беспощадный. Уже от первых взрывов все вокруг заходило ходуном. Гром, огонь, смрад и страх прижали комбатовцев к шероховатому, израненному лицу земли. Она глухо стонала под испепеляющим огненным шквалом, стонала и дрожала как в лихорадке. Глыбы ее, опаленные и прокопченные едким дымом, взлетали высоко в небо и градом осыпались на спины бойцов. И казалось, не будет конца-края этому пеклу.
Но огненный шквал утих так же внезапно, как и начался. И ужасающе неправдоподобной показалась тишина тем, кто уцелел.
Андрей лежал, весь обсыпанный землей, и не хватало у него сил не то чтобы встать, но даже разомкнуть веки. Кружилась голова, больно звенело в ушах, казалось, он неудержимо падает, переворачиваясь, в черную пропасть. «А может, это смерть? Может, вот так и оставляет человека жизнь, когда тело перестает повиноваться разуму, а чувства медленно угасают в леденящей пустоте?..»
— Анатолий! — в ужасе крикнул Андрей изо всех сил и с трудом поднялся на ноги, пытаясь побыстрее выбраться из этой могилы.
Но было поздно. В нескольких сотнях метров от воронки он увидел густые цепи эсэсовцев, которые приближались короткими перебежками.
Оборона молчала, словно вымершая.
Не встречая сопротивления, эсэсовцы осмелели и пошли в полный рост. «Неужели они до самого Крещатика дойдут победным маршем?» — ужаснулся Андрей.
— Огонь! Разве не видите? Огонь! — завопил он.
Но бойцы, как ему показалось, откликнулись лишь недружными, одиночными выстрелами.
— Обходят! Окружают! — вдруг где-то рядом послышался неистовый крик.
Оборона дрогнула. Под ураганным огнем автоматов и пулеметов комбатовцы, ополченцы, красноармейцы бросились от институтских корпусов к ближнему лесу. Но сколько их, распластанных, неподвижных, осталось навсегда лежать на том коротеньком отрезке от окопов до кустарников за стенами Плодоягодного института!
Только здесь, лежа в зарослях изрядно иссеченного осколками и пулями орешника, Андрей узнал от своих однополчан, что во время последнего артиллерийского обстрела погиб майор Кострыба. Ротного командира они похоронили еще на Батыевой горе. Так что их добровольческий коммунистический батальон оказался обезглавленным.
— Хлопцы мои дорогие, ни шагу назад! Вы слышите меня, хлопцы? Коммунистический, ни шагу назад!..
Это был голос комиссара Остапчука. Откуда взялся Антон Филимонович в этом аду, понять было трудно. Однако его появление в столь критическую минуту на поле боя подняло дух бойцов.
— Как не стыдно, хлопцы? Танков не боялись, Батыеву гору отбили, а тут… Кому дорогу в родной дом открываете?
А цепи эсэсовцев подкатывались все ближе и ближе. Вот они уже миновали обезображенную снарядами и пулями кирпичную коробку института. Казалось, еще мгновение — и они опрокинут, растопчут поредевшие боевые порядки защитников Киева.
Но вдруг за их спинами: дук-тук-тук!.. Дук-тук-тук!..
Комбатовцы с удивлением подняли головы: родной, знакомый, такой желанный говорок отечественного «максима». В этот момент он показался бойцам чем-то вроде материнской песни. Но кто тот смельчак, что отважился чесануть в спины фашистам с институтской крыши? Нет, не разглядишь его за густым дымом, валившим из окон. Однако все хорошо видели, как пузырилась черными фонтанами земля под ногами эсэсовцев, как институтский плац покрывался, словно вороньем, неподвижными черными заплатами. Попав под разящий кинжальный огонь, вымуштрованные эсэсовцы заметались. Но пули, меткие пули с крыши горячими гвоздями навечно пришпиливали их к украинской земле.
— Хлопцы, вперед! Они уже бегу-ут!.. — вдруг донесся радостный крик с пылающего здания института.
— На крыше Мурзацкий! Наш Толя-пулеметчик! — не помня себя от радости, вскочил на ноги и бросился в атаку Андрей. — Быстрей на выручку Мурзацкого!
А пламя длинными оранжевыми полотнищами быстро подбиралось к институтской крыше. Без команды выскакивали из своих случайных гнезд комбатовцы, неровными рядами ринулись между кустарников по вражеским трупам к пылающему зданию. А призывно-захлебывающийся пулеметный говор «максима» как бы подбадривал их, дружески поощрял:
— Я ту-ту-тут… Я ту-ту-тут…
Но вдруг на их глазах с треском рухнула крыша. И в тот же миг оборвался неутомимый голос пулемета.
Лавина атакующих остановилась, словно окаменела.
— За Толю-пулеметчика! Вперед! — бросается первым Андрей.
— Вперед! — пронеслось от края и до края по линии обороны.
Неудержимый вал покатился по ярам и перелескам. Мчался в том неудержимом потоке и сводный коммунистический батальон. Сильно поредевший, обескровленный, он осуществлял свой последний, самый стремительный рывок. Ворвавшись на сданные утром позиции, бойцы залегли. На изрытых бомбами, снарядами и минами, прошитых невообразимым множеством пуль и осколков позициях на краю Голосеевского леса и закончил свой боевой путь добровольческий студенческий коммунистический батальон. Закончил, чтобы его продолжали другие.
