Рядом с ним, опустившись на одно колено, стоял воин. Он был одет в потёртые кожаные доспехи. На видневшемся из-под доспехов левом плече воина было выжжено клеймо: трезубец, обращённый остриём вниз. А на ступнях и ладонях кровоточили раны от гвоздей.
Воин повернул к Арсению мужественное лицо и сказал:
-- Поделись со мной своим горем: я помогу тебе нести его, -- а потом спросил: -- Ты тоже раб? Если да -- восстань и погибни с честью: другого выбора у тебя нет. У раба нет иного пути к свободе -- только через бунт и крест.
-- Я -- не раб, -- неуверенно ответил Арсений, но левое плечо у него горело огнём, и он чуть слышно прошептал: -- Моя жена и дочь -- они меня не слышат.
-- "Просите, и дано будет вам; ищите, и найдёте; стучите, и отворят вам".
-- Я хотел догнать их, но не смог. Можно мне пойти с вами?
-- Нет.
-- Почему?
-- Ты ещё не сделал выбор. По Дороге можно идти в разные стороны. В какую тебе надо?
Арсений растерялся.
-- Мне туда, куда пошли мои родные.
-- Э, нет. Стоя на обочине, выбор не делают. На Дороге уже ничего нельзя изменить. Вернись туда, где ещё можно что-то изменить. Но поторопись, -- воин встал и осмотрелся, приложив руку козырьком к глазам. -- Поторопись, пока тебя не захватила Зона Тени. Если это случится, ты уже никогда не найдёшь Дорогу.
-- Подождите меня здесь, -- попросил Арсений. -- Вы ведь знаете, в какую сторону надо идти.
-- Я не могу тебя ждать. На Дороге нельзя никого ждать. Это плохо для тех, кто ещё жив. Но там, позади меня, должен тащиться старый хромой раб. Ты его узнаешь по шраму на лице. Его зовут Поллукс. Он всегда отстаёт из-за своей ноги. Держись возле него: он знает, куда идти. Поспеши: я уже вижу, как на тебя надвигается Тень.
"Значит, здесь идут те, кто уже умер, -- подумал Арсений. -- Значит, Аня и Оля -- тоже? И Сашка с Ленкой? Их всех поглотил хищник. Как? Почему? Почему я ничего для них не сделал? Эти страдания принёс им я. Но я не знал, что всё так обернётся".
"Знал, знал, -- шепнул кто-то голосом Араба. -- Знал, но забыл. А забыл потому, что не хотел этого знания. Забыл, чтобы успокоилась совесть. Хе-хе".
Да-да, забыл, чтобы молчала совесть. И она молчала. Молчала всё время, пока ему было хорошо, пока он был укрыт от ненастья. Араб оказался прав: совесть -- как хамелеон. Её можно успокоить, усыпить, обмануть слезами раскаянья. Только кому станет легче от этого запоздалого раскаянья? Он прав, этот жестокий человек, и его Правда тоже жестокая. Но это -- Правда, упрятанная людьми подальше от глаз. Чтобы не омрачать праздник жизни, чтобы не портить веселье за высокими крепостными стенами.
Веселитесь! Веселитесь все! Праздник продолжается!
Хлеба! Побольше хлеба и зрелищ!
Радуйтесь! Радуйтесь, люди добрые! Радуйтесь все, кого обошло, не зацепило, пронесло.
Не меня! Не меня! Слава Богу -- не меня!
До поры до времени. А что потом, когда эта чёрная Правда станет выше крепостных стен? Наращивать стены? До каких пор? Где тот предел, преодолев который Правда сметает всех и вся на своём пути, становится очевидной, беспощадной, хищной? "И совершится гнев Мой, и утолю ярость Мою над ними, и удовлетворюсь".
Чёрное и белое, белое и чёрное; хищник и жертва, жертва и хищник. Они меняются ролями, и кровавый пир продолжается.
Как остановить Хищника? Сколько ему надо, чтобы насытиться? Он проснулся, он голоден, ему нужна жертва...
Не меня! Не меня! Не меня!
И если Правда в том, что Хищник непобедим, что он -- везде, то в чём тогда Истина?
Кто даст ответ?
Кто?
"Сколько ещё людей примут страдания из-за меня? Скольких я ещё предам в своей никчемной жизни? -- подумал Арсений, и словно вспышкой света осветилась одинокая, жалкая фигура Гришки. -- Хищник убил и его. Он убивает всех, кто стал мне дорог".
5.17.
Малыш играл в песочнице, старательно постукивая лопаткой по перевёрнутому ведёрку. Он делал это очень сосредоточенно, не отвлекаясь, и только изредка вытирал рукавом курточки свой сопливый носик.
Когда Арсений садился на скамеечку рядом с песочницей, малыш мельком взглянул на него и улыбнулся. В целом мире нет ничего дороже улыбки ребёнка. Арсений улыбнулся в ответ -- впервые за последний год, -- и сказал про себя: "Всё будет хорошо, малыш. Его здесь нет. Всё будет так, как надо. Твоя жизнь будет такой же светлой и радостной, как этот день. Я позабочусь об этом. Я -- не хищник".
В кармане у него лежал моток скотча, купленный в газетном киоске. Арсений периодически проверял, на месте ли он. Проверял, как будто это было чрезвычайно важно. Будто это было для него вопросом жизни и смерти.
Жизнь и смерть -- в чём их смысл? У смерти можно спросить, как надо поступить, если не можешь найти выход. А жизнь, зачем она, если всё равно рассыплется узор в калейдоскопе, каким бы красивым он не казался. Всё равно не останется ничего, ничего, ничего...
