-- Зинка-то, продавщица наша, -- продолжала Антонина, поясняя последнюю фразу специально для Арсения, -- митинг в магазине устроила. Да! Говорит, что отец наш засекреченным разведчиком в войну был. Вроде Штирлица. Только Штирлиц в штабе сидел, а отец -- на фронте. Говорит, человек из Москвы приехал и документ привёз. И она сама этот документ читала. А Колька Сапрыкин на смех перевёл, так она его тряпкой -- по морде, по морде! И из магазина взашей вытолкала.
-- Ну? -- удивился Григорь Михалыч.
Васька только головой кивал, то ли со всем соглашаясь, то ли всё подтверждая.
-- А я-то, как зашла в магазин, а она-то меня сразу в оборот и взяла: что за человек приехал? И главное: женатый или нет? Вот где шальная!
Антонина наблюдала за реакцией Арсения.
-- Шальная, -- подтвердил Григорь Михалыч. -- Потому и не замужем: не может мужика такого найти, чтоб верх над ней одержал. А мелкота у неё долго не задерживается. А Сапрыкина зря она отхлестала: вот Васька -- и тот мне не верил. Так, Васька?
Васька потупил глаза -- стыдно стало.
-- А я потому и не рассказывал ничего, чтобы дураком не выглядеть: документов-то никаких и не было. А сейчас ты мне, Арсений, такой документ привёз, что сильнее и быть не может. Видишь, как у меня сразу здоровья прибавилось. Это самое большое счастье -- говорить людям то, что думаешь. Ничего не таить, ни в чём не врать.
Григорь Михалыч осторожно спустился с кровати и встал на ноги. Роста он был невысокого, Арсению по шею. А Ваське -- по пояс.
-- Так что мне Зинке-то сказать? -- снова подняла тему Антонина. -- А то она сама припрётся: с неё станется.
-- Скажи ей, пусть срочно в рыжую перекрасится, -- засмеялся Григорь Михалыч. -- Скажи, что в Москве только рыжим прописку дают.
И Григорь Михалыч вышел на кухню, а оттуда -- ещё в одну комнату. Вернулся через полчаса в новом костюме и чистой рубашке.
Арсений сидел всё это время у стола, на который Антонина, сменив скатерть, ставила закуски.
А Васька хлопотал на веранде у плиты, и оттуда доносились аппетитные запахи. Арсений уже порядком проголодался и с нетерпением ожидал начала обеда.
Потом все сели за стол. Привезенные Арсением гильза и письмо лежали посредине, на вышитой салфетке. Васька иногда брал их в ручищи, письмо читал и перечитывал. Потом клал на место, качая головой. Детишкам "реликвии" в руки не давали. Детишек покормили и отправили в другую комнату: телевизор смотреть. Арсений слышал оттуда отдельные реплики:
-- Деда наш фашистов бил.
-- Видал, какой патрон на столе лежит! Деда в нём письмо прятал от немцев. А дяденька этот нашёл и привёз.
Антонина всё подкладывала Арсению на тарелку да подливала в рюмку хлебный самогон. Самогон был чуть мутноватый, но "мягкий", приятный -- оттого и обманчивый. Арсений быстро захмелел, стал разговорчивее, и на вопросы отвечал охотно.
-- А как у вас люди живут? -- спрашивала Антонина.
-- Да так же, как и у вас. Одинаковые люди. Только по разговору и отличишь.
-- Вот-вот, -- сказала Антонина. -- Разговор у вас смешной какой-то. А что слышно, скоро ли соединяться будем?
-- Слышно, как и в лесу: вверху -- шумит, а внизу -- тишина, -- у Арсения даже красноречие появилось.
-- А чё нам соединяться, -- сказал Григорь Михалыч, -- когда мы и не разъединялись. Брехня это всё: как ты сейчас меня с Арсением разделишь? Да я сам любому горло перегрызу. А сил не хватит -- так вот Васька поможет.
Васька согласно закивал головой и повёл огромными плечищами.
-- Терпелка у народа лопнет, тогда им небо с овчинку покажется, -- сказал Григорь Михалыч в непонятно чей адрес. -- Работяга -- он везде работяга. Ох, с огнём играют. Забыли, и поле Куликово забыли, и Степана Разина забыли. Всё пирог поделить не могут!
И снова Арсений не совсем понял, что хотел сказать Григорь Михалыч, но переспрашивать не стал: неудобно.
-- Дядь Арсений, а сколько километров до Бреста? -- спросил Шурка из кухни.
-- Полторы тысячи.
-- Ого! А до этой Долины Смерти, где деда воевал? -- он произносил последние слова с какой-то гордой интонацией.
-- От вас -- не знаю, а от меня -- две тысячи шестьсот пятьдесят километров.
-- Ого! -- в один голос говорили мальцы и снова уходили обсуждать животрепещущую тему.
-- Были у меня и фотографии, -- сказал Григорь Михалыч, -- да потерялись в госпитале. Меня туда без сознания принесли: это уже потом, когда наступление началось.
Возможно, он развивал бы военную тему и дальше, но тут прибежала Зинка -- продавщица из магазина. Вся такая расфуфыренная, губки "сердечком". Махнула одним глотком "штрафной" фужер и стала местные новости рассказывать. Рассказывает, а с Арсения глаз не сводит. Даже в краску вогнала.
Потом песни пели. Потом Зинка Арсения танцевать тащила, но он не соглашался. А потом стемнело, и Антонина стала убирать со стола. Ушла, наконец, и Зинка, получив заверения, что завтра все собираются у неё.
Арсений загнал машину во двор, покурил с молчаливым Васькой и тоже пошёл отдыхать.
3.6.
