Арсению постелили в небольшой комнатке, вход в которую был из кухни. Спать все легли рано, "с курами". Наверное, чтобы встать "с петухами" -- деревня, она и в Африке деревня. Арсений слышал, как Антонина закончила убирать со стола, недолго звенела посудой: мыла и расставляла в сушилку. А потом в доме всё стихло, и из тёмных закутков стали выходить воспоминания: уже своя, родная, полесская деревня, мать и отец. Матери он почти не помнил: белая кофточка на старой фотографии и совсем чужое, незнакомое лицо. Она сильно болела и умерла, когда Арсению было три года. Отец один поднимал сына. Но и об отце в последнее время вспоминалось одно и то же: в тот раз Арсений приехал последним рейсом автобуса...
В доме у отца стоял тот неистребимый, характерный для холостяцкого жилища запах смеси табачного дыма, рыбных консервов и просушиваемых портянок. Да ещё медикаментов: шприцы и ампулы лежали в картонной коробке из-под обуви на подоконнике.
Запустение, пыль, паутина. Печь не белена: в саже, в копоти.
"Надо с Аней приехать, навести порядки", -- подумал тогда Арсений.
Приехал...
Отец лежал на постели, заправленной серым, солдатским одеялом и курил самокрутку. "Папиросами не накуриваюсь", -- пояснил Арсению. Он держался, ни на что не жаловался и только твердил:
-- Пропадёт дом, развалится без меня. Шифер есть, перекрыть -- некому. Ты б приехал когда... Не нужно, никому не нужно.
Как ему объяснить, что некогда? Проще кого-нибудь нанять -- не соглашается. Говорит, что люди засмеют...
Арсений попробовал издалека, хитростью:
-- Ты бы пожил у нас с месяц, вот ремонт и сделали бы.
Не на того напал. Какой хозяин разрешит ремонт в своё отсутствие делать?
Как уговорить? Ничего не придумал Арсений. Только сходил к аптекарше, которая отца колола, дал ей сто долларов: как откупился. Она заверила, что всё нормально будет.
А что нормально? Разве это нормально: лежать одному, глядя в потолок, и ждать смерти?
На берегу озера, недалеко от дома, на песчаной отмели -- старая отцовская лодка вверх дном. Деревянные борта выщерблены, покрыты глубокими трещинами-шрамами. Тронь -- рассыплется... Арсений тогда подумал, что ещё в прошлом году собирался просмолить её. Теперь -- не надо: не имеет смысла.
"Не надо, никому ничего не надо". Сколько тоски и отчаянья.
Беспомощность... Или бессердечность, замаскированная под срочные проблемы? Время такое: деньги надо зашибать, чтобы от других не отстать. Отстанешь -- пропадёшь. Город -- не деревня: кто не крутится -- тот не ест. А "кто не ест -- тот и не пьёт". Тот ни мебели, ни машины, ни уважения в городе не имеет.
"Васька Григорь Михалыча не бросит. Ваське на город наплевать и растереть, -- проскочила мысль. -- А я чего попёрся? За "птицей счастья завтрашнего дня"?
Взгляд у отца уже отрешённый был, безнадёжный.
Так и уехал Арсений ни с чем: отец переезжать к нему отказался наотрез. Когда прощались, смахнул слезу со старческих, подслеповатых глаз. Какая-то детская обида в них была. Да, прав был тот старец, у церкви, когда сказал: "Каждый человек умирает в одиночестве". Наверное, надо было сделать всё по-другому. Наверное, надо было любыми средствами убедить отца переехать к нему. Или придумать что-нибудь. Что? Самые простые вопросы в жизни зачастую и есть самые неразрешимые...
Воспоминания плавно переросли в расплывчатые видения. Берёзовая роща и обветшалый помещичий домик. Арсению очень хотелось узнать, что там, внутри. И он осторожно заглянул в приоткрытую, висевшую на одной петле входную дверь. В полумраке комнаты он различил тёмное пианино и стоящий на нём подсвечник, массивную, очевидно, дубовую скамью у стены и распятие на самой стене. Посреди комнаты, прямо на полу, стоял патефон. Рядом с ним небольшой кучкой беспорядочно громоздились чёрные пластинки. Некоторые были расколоты.
Арсений обошёл домик и заглянул в пустой оконный проём со стороны фасада. Эта комнатка была поменьше первой, и в ней стоял узкий платяной шкаф с зеркальной дверкой. Зеркало потемнело, расслоилось от времени. Длинноногий деревянный табурет возвышался перед детской кроваткой.
В кроватке сидел ребёнок. На его шее висел небольшой деревянный крестик на тёмной нитке. Ребёнок смотрел на Арсения и беззвучно плакал.
"Почему он здесь один? Кто его бросил в этом пустующем доме?", -- вопросы, быстро сменяя друг друга, промелькнули в тускнеющем сознании.
-- Не бойся: я хороший, -- сказал Арсений ребёнку и проснулся.
Слёзы просто душили его, и некоторое время он рыдал, уткнувшись лицом в подушку. А потом это прошло, и он снова уснул.
Так есть ли память у Вселенной?
Что связывает прошлое с настоящим, а настоящее -- с будущим?
Образы прошлого, образы будущего.
У них тоже есть голос -- это эхо. Выйди рано утром, когда ещё не спал туман, выйди на Куликово поле, закрой глаза и приложи ухо к земле. И ты услышишь поступь времени. Ты услышишь, как образы прошлого говорят тебе:
