-- Для чего мы полегли здесь? Для чего сложили головы мужи и отроки, сильные и слабые, знатные и простые? Все, все, кто только мог удержать в руках копьё и хоть немного натянуть тетиву лука. Все, все, в чьих жилах текла -- не водица -- кровушка человеческая.
"Высокие травы согнулись под тяжестью обильной росы, и холщовая рубаха промокла насквозь..."
Это первое, что он помнил из туманного детства. Конечно, было ещё много всего, что он не мог вспомнить. Конечно, было...
Но это первое воспоминание сохранилось, может быть, оттого, что ему было страшно. Страшно потому, что он заблудился в этих высоких травах, и было зябко, и он плакал. Он плакал, и слёзы стекали по щекам, падали вниз и смешивались с обильной холодной росой. Ему был виден клочок неба над головой. Оно уже начало светлеть, окрашиваться розовыми прожилками. И вдруг снова всё потемнело, и он поднял глаза вверх и увидел над собой широкое, бородатое лицо. Кто-то сильный и большой поднял его высоко-высоко над травами и сказал:
-- Глядите-ка -- малец!
И их окружили со всех сторон, повторяя:
-- Малец! Малец! Елизар мальца нашёл!
Елизар отогнул ворот холщовой рубахи, увидел кедровый крестик на суровой нитке и сказал:
-- Крещёный, откуда ты здесь? -- и, не дожидаясь ответа, добавил: -- Промок весь. Надо накрыть тебя чем.
А потом его завернули во что-то тёплое, согретое чьим-то телом, и снова сказали:
-- Малец! Мальца нашли! Надо князю сказать!
И его понесли, передавая из рук в руки, и он увидел перед собой красивое, чистое лицо князя. И князь сказал:
-- Не иначе, добрый знак. Вот за мальца этого сегодня и биться будем. Слышите? Все слышите?
-- Слышим, -- ответил за всех Елизар.
А после ринулись татары чёрной тучей, на лошадёнках маленьких, косматых, злых. Ринулись с диким криком, визгом, улюлюканьем на Елизарово ополчение, которое собрал он у себя в слободе из отроков юных и стариков немощных -- всех, кто уцелел от супостата. И понял Елизар, что не устоять им перед этой тьмой бесчисленной, перед этой силой нескончаемой. И выступил Елизар вперёд, и крикнул своему ополчению:
-- Эй, отроки! Зри на меня! Зри, как я сейчас умру и глазом не моргну!
И ринулся навстречу ворогам. И стал рубиться открыто, не страшась гибели неминуемой. Потому что знал, за что; знал, за кого. И потом, когда подняли его над землёй-матушкой, пронзив сразу тремя пиками, оглянулся Елизар и увидел, что не дрогнули отроки, стоят грудью. Гибнут, но стоят! Плачут, но стоят!
И ещё увидел он над всем полем лик мальца, которого утром нашёл. И спросил:
-- Вспомнишь ли?
Так что ответить им? Не напрасна ли их великая жертва?
Что передать тем, кто ещё не пришёл в жизнь эту, в сегодня? Кто ещё находится в будущем. Какие слова, настоящие, не лживые, не трусливые, не пропитанные подленьким эгоизмом сказать им? Какие поступки совершить, чтобы иметь право потом, когда превратишься в образ прошлого, в эхо земли, спросить потомков: не напрасна ли была моя жертва? Чтобы иметь право встать рядом с мужами и отроками, вплестись в ленту памяти вместе с теми, кто слёг в землю-матушку на бескрайних полях и в долинах, кто покоится в тёмных морских глубинах и на заснеженных горных перевалах.
Это надо решать, не откладывая, здесь и сейчас, сию минуту, сей миг. Чтобы будущее не застало врасплох. Ибо оно уже совсем рядом, в том колокольном звоне, который ещё не слышен. Он ещё не слышен, но он уже есть. Он ещё не слышен, но уже ощутим, как упругое напряжение тишины. Как беззвучие чьих-то шагов, угадываемых лишь по лёгкому дуновению ветерка, по чуть колеблющемуся пламени свечи. Тех шагов, которые вот-вот взорвут тишину своим грохотом, громовым набатом, ураганным рёвом.
Вы ждёте будущее? Оно уже здесь! Это оно спрашивает, спрашивает у каждого: "Что значит для тебя поле Куликово?"
3.7.
За окном уже было светло, и часы на руке показывали половину девятого.
"Пора вставать, -- подумал Арсений и словно спохватился от смутных воспоминаний: -- А где же Елизар?"
Что-то промелькнуло в сознании, вспыхнуло падающей звездой на краю ночного неба и рассыпалось мириадами ярких искр.
Сингулярность и скрытые параметры, проекции небытия на бытиё, ясные сны и глубокие корни поступков -- в чём их смысл, где их начало, начало начал, ядро, суть? Где растут эти высокие травы, отчего они так высоки? От обильной росы ли поднялись? От обильных слёз ли и крови отроков невинных?
"А где же Елизар? -- снова подумал Арсений. -- Какой Елизар?"
Он потихоньку оделся и вышел на кухню.
-- Мы тебя не будили, -- сказал Григорь Михалыч. Он сидел в костюме за столом в своей комнате и, водрузив на нос очки, читал какую-то книгу. -- Умывальник во дворе.
Арсений вышел во двор, открыл машину и, сидя за рулём, побрился электробритвой, работающей от аккумулятора. Потом умылся холодной водой из алюминиевого умывальника, висевшего на заборе. Вода приятно остужала лицо, прогоняя остатки сна.
Григорь Михалыч поставил на стол тарелки со вчерашними закусками, налил в кружки горячий чай, и они позавтракали вдвоём.
-- Я сегодня поеду, -- сказал Арсений.
