-- Дело хозяйское. А по мне, так хоть всю жизнь живи. Места хватит. А то и Зинка не против, -- улыбнулся Григорь Михалыч и, не увидев ответной реакции, добавил: -- Шучу, шучу. Не могу я тебя задерживать, хоть и хочется. Я и так перед тобой в долгу вечном. Не знаю, как и отблагодарить.
-- Не за что, я ведь это скорее для себя делал.
-- Есть, есть за что: я все эти годы как между молотом и наковальней жил. Мне сказать людям нечего было: что бы ни сказал, всё бы выглядело желанием оправдаться. А теперь -- другое дело. Теперь любому понятно, что я в этой жизни не сволочью был. Умирать не стыдно: ни перед детьми, ни перед внуками. Они меня вчера как будто в первый раз увидели, -- и Григорь Михалыч снова, без перехода, заговорил о давнем. -- Я тогда не отморозил ничего. В санчасти выпил стопку -- Петя раздобыл -- да и обратно на позиции. А утром -- наступление. Артиллерия хорошо поработала: цели-то известны. Моя рота за эти цели жизнями заплатила, сполна заплатила. А после артобстрела -- в атаку. А там -- и рукопашная. Я вблизи как глянул на их оборонительную линию -- не по себе стало: бетон, сталь, капониры, орудия под колпаками, доты. Страх, страх подступил: всё это в штыковой атаке преодолеть, телом, руками, кровью. И -- взяли! За один денёчек взяли, сломали, опрокинули. Вот знак памятный остался.
И, расстегнув рубаху, показал застарелый рубец.
-- Штыком получил, в тот день, седьмого числа. Если бы не медаль -- прямёхонько в сердце штык вошёл бы, -- Григорь Михалыч вздохнул. -- Медали и ордена потом забрали, сняли вместе с погонами и пистолетом. В штаб дивизии вызвали, уже после госпиталя. Двое за руки схватили, а третий -- замполит мой -- ножом ремни и обрезал. Он и донос написал. Отомстил мне за то, что я его из наградных списков повычёркивал. Он ведь, гнида, за всю войну ни разу во врага и не выстрелил. Обида страшная была, когда погоны и награды сорвали. А вот эту награду никто не отнимет, -- и он снова указал на шрам. -- Потом немного поутихла обида. Не я один таким был. Меня же досиживать отправили, обратно в Севдвинлаг. Хорошо ещё, что фронт в зачёт пошёл. Так в бараке со мной Сашка Бакин жил. Их отряд -- тоже все погибли в бою у Рыбачьего. Все, только Сашка спасся. Ему глаз осколком выбило и позвоночник задело. Он к бревну себя привязал и в ледяной воде так и плыл, пока его моряки не подобрали. А после госпиталя -- в лагерь, как предателя. "Почему все погибли, а ты выжил?" Значит, предатель. А Сашка мне потом написал -- мы вместе освободились, в один день, 8 мая 1950 года, накануне праздника, -- что ему, когда он на фронт уходил, мать тайком иконку в телогрейку зашила. Потом дала откусить кусочек хлеба от краюхи, а остальной -- спрятала. И сказала: "Вернёшься -- доешь". Молитва матери -- великая сила... Все в мире возможно при помощи молитвы и любви.
Григорь Михалыч начал убирать посуду со стола, но Арсений не дал: сам сложил тарелки и отнёс на кухню.
-- Поставь там. Антонина придёт -- помоет. Хорошая моему Ваське жена досталась. Да и он не дурак. Техникум закончил. Но ему с железяками лучше дело иметь, чем людьми командовать. Пусть шоферит. Людьми распоряжаться -- надо и способность к этому иметь, и душу... Вспомнил, фамилию замполита вспомнил: Мази. Да, так, по-моему. Усатый такой, -- потом засмеялся и сказал: -- А может, в этом вся тайна, почему фашистов одолели, а своих "мазей" одолеть не можем.
-- В чём? -- не понял Арсений.
-- В усах -- вот в чём, -- и процитировал:
Вот и стал Таракан победителем,
И лесов и полей повелителем.
Покорилися звери усатому
(Чтоб ему провалиться, проклятому!)
А потом, озорно подмигнув, добавил:
-- Антисоветские стишки Корней Иванович написал! А раз не посадили, раз выжил, значит -- предатель. А если серьёзно, то откуда это в нас: безропотное, рабское подчинение. Да и кому? Трусам, вроде моего замполита Мази. Откуда у них такая власть над народом? Вначале я думал, что со времён ига пошло беззаконие, беспредел, жажда наживы: ведь во власть только и прутся ради наживы. Поэтому и иммунитет депутатский придумали -- вот где верх цинизма. А потом рассудил: не в иге корень проблемы. В нас самих. В каждом. А в чём именно -- не знаю, не открылась мне эта тайна. Может, ты что скажешь?
-- Я только одно скажу: я им больше не слуга. Кончилась их власть надо мной. Плевать я на них хотел. Око -- за око, зуб -- за зуб.
Григорь Михалыч покачал печально головой.
-- Значит, нет у тебя страха за себя?
-- Нет.
-- Значит, считаешь, что не властны они над тобой?
-- Не властны.
