-- У них, Арсений, система. Я теперь понимаю, почему меня тогда в клоповник бросили: чтобы я ни думать, ни рассуждать не мог. Чтобы сознание моё всё время было занято. Сегодня для этой цели телевиденье служит. Методы разные, а цель одна: не дать человеку самим собой быть, своим умом жизнь анализировать. Обновлённая, так сказать, система. А с системой в одиночку не справишься. Но и то уже хорошо, что ты своё мнение осмелился иметь, не захотел быть винтиком, тварью бессловесной. Только не всем его высказывай -- это всегда было смертельно опасно. Я, видишь, тоже своё мнение имел. Из-за этого и вся жизнь наперекосяк. А сейчас хоть и время другое, да людишки те же остались. Неужели в человеке рабство неискоренимо? Как думаешь?
Арсений немного замялся, собираясь с мыслями. А потом сказал:
-- Не знаю.
-- Вот-вот, я тоже не знаю. Это я сейчас такой умный. А тогда искренне считал товарища Сталина Отцом Всех Времён и Народов. Бескорыстным, честным и справедливым. В корысти я его не могу упрекнуть и сейчас, но вот в честности и справедливости... Но я не об этом. Почему мы терпим? Почему не противимся, когда отнимают у нас всё, даже жизнь? Почему испугались "козявочки"? Фашиста разбили -- такую силищу, что и представить себе невозможно. Сколько в лагере я геройских ребят повидал, бесстрашных, честных -- ни один беззаконию не воспротивился. Как загипнотизированные всё равно. Почему? Найди ответ: мне это уже не под силу.
Арсений слушал и думал о том, что он и сам ничего в этой жизни понять не может. Рад бы, да, видно, "рождённый ползать летать не может". "Бери побольше, бросай подальше" -- вот, наверное, и вся его философия. "Не надо думать, с нами тот, кто всё за нас решит". А стоит ли думать? Всё равно будет то, что с Манькиной дочкой было.
-- Русская душа -- загадка, -- сказал Григорь Михалыч. -- Всех любит, всех прощает: и своих, и чужих. Русский человек стаканчик выпьет и последнюю рубашку отдаст. Неважно: врагу ли, другу ли. У меня вот случай был: сопровождал пленного в штаб. Мои ребята приволокли: заблудился, бедняга. Пурга тогда была -- в шаге ничего не видно. А он, болезный, в санчасть шёл: простудился с непривычки, в температуре горел. Да маленько перепутал, не в ту степь завернул. Долго, видать, плутал, выдохся весь: снегу-то выше пояса. Да темно, да морозец за тридцать -- кто хочешь, заблудиться может. Замёрз бы немец насмерть, если бы на наши позиции не вышел. Ввалился в пещерку -- мы её под блиндаж приспособили -- и сразу к печке: ни здрасте, ни пожалуйста. Ребята чуть со смеха не поумирали. А он, бедняга, и губами пошевелить не может. Я ему из НЗ стопочку налил -- он выпил. Покормили малость. А когда пурга стихла, повёл я его в штаб. Иду себе, а он за мной, как собачка на поводке. Я остановлюсь -- он остановится, я иду -- он идёт, потеряться боится. И такой жалкий, что, ей Богу, убить его -- рука бы не поднялась. Какой он враг? Такой же баран, как и я. Вот тебе и вся идеология: дай человеку поесть да согреться, и никакой он тебе не враг. Но у меня тогда ум совсем не тот был, что сейчас. Не анализировал я жизнь. А вот образ немца этого в памяти остался. Не зря, видимо, остался. Почему мне его жалко было, не знаю. Не за себя переживал -- за него. Потом много ещё таких случаев повидал, когда русский человек к врагу жалость проявлял. Может, мы и власть так же жалеем? Не чужие ведь. Кто знает, слабость это или сила. Кто знает, что человеку на том свете зачтётся. А на этом -- лучше злое не вспоминать, простить, не судить... Злое само себя и осудит, и накажет. Отцы грешат, а у детей оскомина на зубах. Зло -- это от старого русского слова "зело". Значит, много, больше чем надо, избыток. Чего у тебя избыток, то и зло: денег ли, власти ли, силы ли, ума ли. Вот Горбачёв по уму хотел, по совести... Нет, чего у тебя в избытке, то тебя и погубит... Я тебе не надоел?
-- Нет, я и сам так думаю, -- сказал Арсений. -- Вот только интересно, чем всё кончится?
-- И мне интересно... Хороший ты человек. Бог тебя послал с весточкой-то, не иначе. Значит, помнит про меня, не забывает. А может, соскучился, к себе забрать хочет? Шучу. Это шутки у меня такие. В этом деле не мы решаем: пора или не пора. Как бы то ни было, а спасибо тебе огромное. Через пару часов Васька придёт: я его в артель за рыбой снарядил. А мы, если можно, давай проедемся, здесь недалеко: ногами я уже не дойду.
3.8.
Арсений обрадовался предложению: ему и самому не хотелось в доме сидеть. И они вдвоём поехали вначале по центральной деревенской улице, а потом свернули к кладбищам, на пригорок. За кладбищами, вдоль дороги, тянулись стройные ряды деревьев: что-то вроде лесозащитной полосы. Только росла здесь не обычная для полосы акация, а посаженные ровными рядами, как солдаты в строю, клёны. К ним и попросил подъехать Григорь Михалыч.
Они вышли из машины и устроились на обтёсанном, приспособленном под скамеечку бревне. Это было не совсем понятно: кто и зачем соорудил здесь уголок для отдыха. Видимо, Григорь Михалыч угадал мысли Арсения. И потому пояснил:
