-- Всё это сделал я. И рощу посадил -- тоже. Долго думал, какие деревья выбрать. Хотел сначала кедр или дуб. Но потом прикинул: разворуют, переведут. И остановился на клёне. Листочки у него красивые, резные. А по осени краснеют, загораются. Осенью издалека их видать. Как будто солнце тут заходит. Листья у деревьев -- как глаза у людей. Или вот цветки посмотри... На день открываются, на ночь -- закрываются. Точь-в-точь как глаза.
Арсений посмотрел на голубые колокольчики, разбросанные в зелени травы. Мохнатый шмель облетал их поочерёдно, и его жужжание было единственным звуком, нарушавшим тишину утра.
-- Всю жизнь меня будто что-то мучит, -- сказал Григорь Михалыч. -- Как будто свою вину загладить не могу. А какую вину? Перед кем? Непонятно. Старался по совести жить. Не всегда, конечно, получалось. Были и моменты малодушия. Да словно грех какой-то кровный на мне висит: не разогнуться.
-- А вы не писали потом насчёт реабилитации? -- спросил Арсений.
-- Писал. Ответ пришёл. И подпись под ним: полковник Мази.
Григорь Михалыч провёл рукой по седым волосам, поправляя их, и продолжал:
-- Я как-то заметил: где солдаты похоронены -- там всё по-другому. На голом камне, на чистом песке деревья начинают расти. И трава пышная, особенно иван-чай. Сто девяносто девять деревьев здесь. Васька обещал, что и моё посадит, потом...-- он огляделся вокруг, словно прикидывая: подойдёт ли этот день для того, чтобы умереть. -- Хорошо, что ты приехал, скрасил мои последние дни. Я как будто всё заново пережил этой ночью, всю жизнь вспомнил, всех и всё, что унесу с собой. Иногда я думаю, что смерти нет. Что те, кто умер -- они просто отстали в пути. Те дороги, что мы проходим сегодня, они пройдут только завтра или послезавтра, или через год. Я оставляю им памятки, знаки: чтобы знали, что и я -- не забыл. Посмотри, какая красота кругом. Не может быть, чтобы всё это было зря, чтобы ничего потом не оставалось, чтобы всё забылось. Нет, раз было создано, значит, не зря.
Некоторое время они оба молчали, а потом Григорь Михалыч снова без видимой связи -- наверное, такой уж был у него образ мыслей -- спросил: -- А теперь скажи мне, что у тебя? Какая беда?
Арсений замешкался с ответом, и Григорь Михалыч продолжил:
-- Я знаю, вижу, чувствую. Ты неспроста приехал.
И тогда Арсений рассказал ему всё. Григорь Михалыч слушал внимательно, не перебивая, а после сказал:
-- Давай-ка мы с тобой ещё немного проедем. Я хотел на кладбище, да ладно: успею туда. Давай-ка мы с тобой в соседнюю деревню заскочим. Я так думаю, что не всегда надо искать там, где светло.
Это была та фраза, которую когда-то сказал старец, и Арсений насторожился. Какое-то непонятное волнение, предчувствие охватили его.
Они подошли к машине и сели в неё. Арсений хотел было завести двигатель, но Григорь Михалыч остановил его.
-- Я тебе сейчас кое-что расскажу, но это -- большая тайна. И с ней надо поосторожней.
Было видно, что Григорь Михалыч волнуется, и Арсений кивнул головой.
-- Я учительствовал до самой пенсии. И потом ещё пять лет: не хотелось в четырёх стенах сидеть. А после всё-таки выперли меня: давай, старик, молодым дорогу. Ну, я тоже не против. Мне, конечно, и пенсии хватает. А время теперь такое, что и пенсию, и зарплату получать -- и в самом деле нахальство. Одному -- густо, а другому -- пусто, -- Григорь Михалыч помолчал, собираясь с мыслями. -- Поскучал пару лет перед телевизором. Всё равно как в очереди на кладбище, ей Богу. Я всегда говорил ученикам: отдых -- это разнообразие труда. И вот в соседней деревне случилось несчастье: девочку парализовало, ноги отнялись. В школу ей попасть невозможно стало. Учителя сначала на дом к ней наведывались. А потом потихоньку это дело заглохло: у всех хозяйство, с работы -- на огород. Борьба за выживание, одним словом. Конечно, если бы им доплачивали, а так... В общем, стал я ту девочку учить. Хорошая девочка. Не то даже слово -- хорошая. Чудесная. Родители бедные, "аж синие". Мать -- в колхозе дояркой, а отец -- шоферил, мучился. Сам должен знать, какая техника в колхозе: скрипит, но едет.
Арсений согласно кивнул головой.
-- Так вот, однажды повёз он, Андрей значит, детей из школы в райцентр: то ли на концерт какой, то ли ещё куда -- не важно. Автобус маленький, для перевозки людей не предназначенный. Но и везти нельзя -- не по правилам, и отказаться нельзя -- турнут с работы, ещё и по спине постукают. Понимаешь ситуацию?
-- Да, -- сказал Арсений.
-- В жизни, как и на фронте: победили -- командира заслуга, проиграли -- солдат крайний. И никуда не денешься. Побоишься, помолишься и -- вперёд. Авось пронесёт. Так и Андрей: выехал, а сердце не на месте. После ночи гололёд был, и его на спуске понесло. Ты должен был проезжать этот спуск, километров пятнадцать отсюда.
Арсений вспомнил этот спуск: опасный, с поворотом, без отбойной полосы. И кювет метров тридцать. Такой спуск поневоле запомнишь, чтобы десятой дорогой объезжать. Особенно зимой.
-- Для меня это был подъём, -- сказал он.
