И он понял, что всё было напрасно. Тот, кто хоть мгновенье был рабом в своей душе, кто хоть один раз добровольно согнул колени перед хозяином, никогда не станет свободным.
Освободив из цепей своё тело, они оставили в оковах душу.
И это понял не только он: это поняли и они. И их лютая злоба происходила от осознания своего ничтожества...
И тогда он, продолжая идти вперёд, уклонился немного в сторону, незаметно развязал кожаный мешок и высыпал все золотые монеты в песок. А когда Рокх потребовал делёжки, он со смехом вывернул мешок наизнанку, показывая, что тот пуст, и швырнул его к их босым ногам.
-- Пытать его! -- вопил Рокх. -- Пусть укажет, где он спрятал деньги!
-- Распять, распять его! -- кричали остальные.
-- Он хотел нас продать! Он вёл нас в новое рабство!
Лысый старик метался от одного раба к другому, брызгал слюной и дико вращал жёлтыми, как у кошки, глазами.
-- Пытать! Пытать! Пытать!
Толпа образовала вначале полукольцо, а затем окружила его.
-- Распять! Распять! Распять!
Им было уже всё равно, в чём его обвинить. Они хотели одного: крови. Крови, как платы за свою неспособность стать свободными. Чужой крови и зрелища чужого страдания.
Рокх уже разматывал верёвку со своего пояса, и толпа приближалась, протягивая к Арсению свои руки.
Но их опередил Филиппенко, нелепый в своей милицейской форме посреди всей этой вакханалии. Он хладнокровно обнажил короткий меч и одним ударом отсёк Арсению голову.
Мурашки побежали по скрюченным рукам, и Арсений удивился, что человек с отрубленной головой ещё может что-то чувствовать.
Потом он открыл глаза и увидел, что рядом с ним на постели сидит Поллукс.
Поллукс взял его за руку и сказал:
-- Ты устал. Ты просто устал, но мы не можем здесь долго оставаться. Не для того мы столько прошли, чтобы нас вновь заковали в цепи. Ты немного отдохнёшь, и мы пойдём дальше. Побудь здесь: здесь укромное место. А я тем временем поищу самый короткий и лёгкий путь. Мы должны дойти: я никогда не буду больше жалким рабом. Умереть среди грязи и собачьего дерьма или принять крестную муку -- для меня этот выбор сделан. А ты? Боишься смерти на кресте? Однажды у меня не хватило на это мужества. Я раскаиваюсь в том, что я так долго был ничтожеством. Очень долго. Только никому не удаётся уйти от выбора. На это обречены все...
Поллукс поднёс к губам Арсения чашу с водой, напоил его, потом немного помолчал и сказал:
-- Побудь здесь, а я найду эту Дорогу. И когда я вернусь, мы пойдём по ней, даже если она проходит через крест. Я приду за тобой, и мы пойдём дальше. Туда, где все счастливы и свободны.
И старый раб ушёл в темноту.
-- Это всего лишь сон, -- облегчённо сказал Арсений. -- Это всего лишь обрывки прошлого...
Но левое плечо жгло огнём, и Арсений вскочил с постели, включил свет и, подбежав к трюмо, увидел в зеркале отражение трезубца, острия которого были направлены вниз. Арсений потёр правой рукой плечо, и клеймо исчезло -- будто его и не было.
Погасив свет, Арсений вернулся в постель, укрылся одеялом и снова закрыл глаза.
-- Когда прошлое уходит так далеко, что становится недоступным для воспоминаний, оно превращается в будущее. И оживает вновь. И вновь становится настоящим. И так будет всегда, -- сказал Тот, Который Чертил Знаки На Песке.
Набегающие волны смывали эти знаки, но он чертил их снова и снова. И новые знаки вначале лишь немного отличались от старых, смытых водой. А потом отличие становилось всё большим и большим. И, наконец, новые знаки стали совсем не похожими на те, самые первые...
Но смысл, заключённый в этих знаках, оставался неизменным.
"В начале был Логос".
3.16.
