-- Микола пришёл? -- поздоровавшись, спросил её Арсений. -- Ты его не пили: он у меня ночевал.
-- Да чтоб он сдох, алкаш проклятый, -- коротко ответила она.
Эту ночь Арсений тоже спал спокойно. А утром, открыв на кухне шкафчик с посудой, увидел пятидесятидолларовую купюру, засунутую в чистую чашку.
Старых друзей наскоро не создашь. Но и у них свои проблемы. Микола больше не заходил: благоверная сослала его на сельхозработы в деревню.
И снова однообразные дни и ночи монотонно потянулись бесконечной чередой.
День-ночь, день-ночь.
Дни переходили в недели, недели -- в месяцы.
На календаре была уже середина октября.
"Тик-так, тик-так", -- анкерный механизм настенных часов грохотал в пустой квартире. Этот звук был таким оглушительным, и Арсению казалось, что вот-вот лопнут барабанные перепонки. Она была непереносима, эта каменная поступь времени. Тогда Арсений остановил часы. Он очень резко дёрнул за маятник, и стрелки застыли навечно.
Но время продолжало капать слезинками из крана в ванной: кап-кап, кап-кап. Как в старой японской пытке, медленно сводящей жертву с ума. Арсений обвязал кран полотенцем. Но остановить неумолимое время не удалось: каждое утро начиналось с хлопков двери в подъезде, со стука каблуков по лестничным ступенькам. Поначалу Арсений укрывал голову подушкой. Но тогда становилось трудно дышать, и воздуха не хватало -- всё равно как в могиле. И потому он стал закладывать в уши вату. Только время забиралось внутрь головы и продолжало пульсировать каплями крови в артериях и венах.
Время, как и кровь, текло по замкнутому кругу. Оставалось только одно: разорвать этот круг, перерезать вены. Жить дальше не имело никакого смысла.
Арсений встал с постели и хотел идти в ванную. Но ему помешал телефонный звонок.
-- Ты не держишь слово, -- Арсений услышал в трубке голос Филиппенко. -- Не ожидал от тебя. Если клубничное варенье за год прокисло, всё равно вези: пустим его на самогонку.
-- Гена, у меня беда, -- срывающимся голосом сказал Арсений.
-- Говори, что произошло, -- Филиппенко сразу же оставил шутливый тон.
И Арсений заговорил. Его речь была взволнованной, сбивчивой. Он перескакивал с одного события на другое, потом снова возвращался и снова сбивался. Но Филиппенко слушал терпеливо, не перебивая. Он знал жизнь не по книжкам. Он всё прошёл, испытал, претерпел. Всё, что только может выпасть на долю человека. Он понимал: Арсению надо выговориться. И это пока один-единственный способ отдалить его от той грани, из-за которой уже нет возврата.
-- Я всё понял, -- сказал он, когда Арсений закончил свой сбивчивый рассказ. -- По-настоящему их никто и не искал. Здесь нужны специалисты, и я знаю таких. Я попробую тебе помочь.
-- У меня нет денег, -- сказал Арсений. -- Нет машины. Осталась только квартира. Этого хватит, чтобы рассчитаться?
-- Сначала сделаем дело. А деньги -- навоз. Их будет столько, сколько надо. Я тебя знаю и верю тебе. Скажу больше: ты -- единственный, кому я в этой жизни верю. Мне не хватало тебя весь этот год. И я тоже устал от одиночества. Почему ты раньше не позвонил?
-- Я просто забыл о тебе, -- честно признался Арсений.
-- Ничего, ещё не поздно, всё ещё поправимо. Твоя задача -- не делать глупостей, пока я не организую поиск. Просто иди к людям, к старым друзьям. Старые друзья -- вот на кого только можно рассчитывать в этой жизни, -- Филиппенко вздохнул. -- И смотри по сторонам. Смотри во все глаза: зацепка, скорее всего, где-то рядом, на самом видном месте.
Некоторое время оба молчали, потом Филиппенко сказал:
-- Звони. Всё. Пора действовать.
И положил трубку.
"Не будь один", -- легко сказать. А к кому идти? Микола прямо из деревни уехал в рейс вторым водителем: погнал фуру с паркетом в Казахстан. Перед отъездом звякнул: не скучай. Вот так всё просто со стороны.
Но после разговора с Филиппенко что-то изменилось, забрезжил чуть различимый свет надежды. И Арсений перестал бояться времени: теперь он его торопил. Вот только ожидание оказалось не менее мучительным, чем безысходность.
Несколько ночей подряд Арсений почти не смыкал глаз: наверное, организм таким образом компенсировал предыдущую спячку. Он сидел на кухне за столом, неподвижный и холодный, как мраморная статуя. Просто сидел с широко открытыми, невидящими глазами и ждал. И надеялся, что совсем скоро наступят хоть какие-то перемены.
Квадрат его окна одиноко желтел на тёмном силуэте пятиэтажки.
Свеча горела на столе,
Свеча горела.
Огонёк искрился радужным ореолом, мигая то ярче, то слабее. Словно гипнотизировал кого-то невидимого, притаившегося в непроницаемой тьме окружающего пространства.
Чёрная, безмолвная бездна.
Слабый огонёк был бессилен перед этой всепоглощающей темнотой.
"И темнота его не объяла..."
Пока не объяла.
У бездны нет предела. И трепетный огонёк в ней -- обречён.
Это и есть -- истина?
Кто его зажёг? И зачем?
Зачем дарить надежду обречённым?
Это немилосердно, Господи!
5.3.
