Арсений понял намёк, но вся его внутренняя суть всё ещё противилась необходимости признать себя хищником.
-- Однажды я встретил старика, -- сказал Арсений. -- И он поделился со мной последними деньгами.
-- Наверное, это было не в блокадном Ленинграде?
-- Нет. Но я уверен, что он сделал бы это и там. Он -- не хищник.
-- А я и не настаиваю на том, что абсолютно все люди -- хищники. Я только утверждаю, что все, кто по положению в обществе выше раба -- хищники. Хочешь оставаться рабом -- это твоё право. Но тогда смирись со своей участью. Не хочешь оставаться рабом -- становись хищником или просто умри. Третьего -- не дано.
Некоторое время Арсений раздумывал над словами Араба, а потом сказал:
-- Наверное, ты прав. Но я не могу измениться сразу.
-- Я это прекрасно понимаю, -- сказал Араб. -- Поэтому сегодня я поеду один. А ты просто подумай спокойно над моими словами и убери в квартире: ты ведь ожидаешь гостей.
-- Да, -- согласился Арсений. -- Спасибо тебе за то, что ты для меня делаешь.
-- Погоди благодарить, -- заметил Араб. -- В Риме освобождённые рабы частенько сами возвращались обратно к хозяину.
Но Арсений не понял смысла последней фразы.
5.8.
После завтрака Араб взял ключи от "Волги" и уехал. Он не сказал, куда и зачем. Да Арсений и не спрашивал. У него в голове действительно царил хаос. И, начав уборку в квартире, он стал понемногу обретать способность мыслить конструктивно. Арсений всё больше и больше понимал Араба. И всё, что он от него услышал, уже не казалось таким спорным, не правильным, злым. Мир жесток, и это -- правда.
В какой-то момент Арсения отвлекли звуки музыки, и он выглянул в открытое окно.
У дверей соседнего подъезда на грузовую машину загружали мебель: видимо, переезжал кто-то из соседей. Рядом с машиной стояло пианино. Оно не было упаковано, и на нём играл седовласый человек. Человек сидел на трёхногом стуле и перебирал пальцами клавиши. Иногда он переворачивал страницы фолианта с нотными знаками. Страниц было много, словно человек, сочинивший музыку, писал её всю свою жизнь. Может быть, он писал эти ноты не один. Может быть, начало музыки положил кто-то из его предков.
Музыка, то печальная, то бравурная, то беспорядочная, то стройная и мелодичная, захватывала душу чудесными звуками. Изредка человек поднимал голову вверх и смотрел в небо, играя на инструменте по памяти. А возможно, изобретал собственные пассажи или рефрены, которые иногда органически вливались в музыку, а иногда нарушали гладкое звучание прекрасной мелодии.
Люди подходили и останавливались возле музыканта, слушая его игру. Они словно забывали, куда им надо идти.
Несколько раз седовласый человек прерывал игру и немного отдыхал, ибо стопка страниц с нотами была толще, чем все книги судеб, хранящиеся в храмах. А потом он снова играл, и оживали в его музыке все законы и пророки, все песни и плачи, все радости и страдания, виток за витком открывая перед слушателями страницы его жизни. Жизни великолепной и непосредственной, богатой и убогой, страстной и равнодушной, драматической и столь прекрасной... Той жизни, которая прошла в этом доме, в этом городе, в этом мире. Прошла, и никогда больше не повторится ни в одном своём мгновении...
Окончив играть, седовласый человек встал и поклонился своим случайным слушателям.
И те стали аплодировать. Аплодисменты продолжались долго, очень долго. Грузчики уже установили пианино на машину и укрыли его матерчатым чехлом, а седовласый человек сел в кабину. Машина тронулась с места и скрылась за углом. Но люди, словно завороженные, продолжали аплодировать. А когда, наконец, аплодисменты прекратились, Арсений снова услышал музыку.
Она осталась, бросая вызов вечности...
И что-то опять изменилось. Изменилось нечто неуловимо тонкое, невесомое, эфирное. Нечто такое, что невозможно было выразить словами, описать, передать. Арсений вдруг ощутил, что вся его жизнь -- прошлая и теперешняя, -- все его проблемы, метания, поиски, страдания -- всё это ничтожно мало по сравнению с величием вечности, глубиной звучавшей музыки.
"Всё, что я делаю -- не то, -- подумал он. -- Я углубляюсь в чащу вместо того, чтобы выйти на свет. Но как его найти, этот свет?"
5.9.
В дверь позвонили, и Арсений пошёл открывать.
На пороге стоял старец.
-- Не найдётся ли что-нибудь для бездомного путника? -- спросил он.
-- Наконец, наконец-то я нашёл вас, -- сказал Арсений, увлекая старца на кухню.
-- Я сам пришёл, -- сказал старец.
-- Вы не узнаёте меня? -- снова спросил Арсений. -- Вы мне давали деньги на свечи, там, возле церкви.
-- Я не могу узнать того, чего не видел, -- сказал старец. -- Но я помню твой голос.
И тут Арсений заметил, что глаза старца затянуты мутной пеленой. Он помог старику сесть за стол и стал нарезать хлеб и ветчину.
-- Кушайте, я сейчас согрею чай, -- сказал Арсений.
Старец встал, прочитал вполголоса молитву и только тогда начал есть. Он ел аккуратно, отламывая от краюхи хлеба небольшие кусочки, и смотрел невидящим взглядом прямо перед собой.
-- Я вас сегодня вспоминал, -- сказал Арсений.
-- Я знаю, -- сказал старец.
