Писали челобитные не раз
Ему и, пред его стояли очи,
Видать мы не в урочный были час».
И мир растаял дымкою бесследно,
Запрутся иноки надолго, на года.
И мало кто из них, возможно, ведал,
Что пройдена безвременья черта.
Устроившись, стрельцы остались в лето,
Все входы перекрыли в монастырь.
«Нам воры не страшны с таким соседом, –
Смеялись шутники, – кругом посты».
Но смех-то смехом, а свободы нет им,
В обители насельников полно,
И завтра к этим, ещё малым бедам,
Примкнут другие, как к цепи звено.
Пробыв до «белых мух», стрельцы съезжали
Командой всей в острог на Сум-реке,
Без них сидельцы жили без печали
И до весны не трогались никем.
Зимою, в тот же год, пришла бумага:
Лишить обитель промыслов, земли,
И это всё отдать казне на благо,
И царь вести торговлю не велит.
Весною повторялось всё сначала,
Сидельцы снова уходили под запор,
«Творящим скорбь» монахам было мало,
Великий им устроен произвол
И Волохов хватал всех выходивших,
И мучил их, и смерти предавал.
Иван Захарьев пойман, писарь бывший,
Пустынник Пимен так же вот пропал.
«Сначала увещал ласканьем многим,
И чести, и богатства обещав…»,
Их целый год держал в Сумском остроге
И «гладом в озлоблении стращал».
…Легла тревога в сердце Никанора –
Азарий в море, вышедши, пропал….
Хотя вернуться был намерен скоро,
Три дня с тех пор стоит пустым причал.
«Монахов с ним пошло числом тринадцать
Да трудников поболе двадцати.
Ну, как, скажи, о том не сокрушаться?
А вдруг, проведав, Волохов схватил! –
И так и сяк в уме вертелись думы, –
Штормило сильно, – море ходуном,
Волной такой зальёт в два счета трюмы
И лодки вмиг окажутся вверх дном».
Не чайки принесли плохие вести,
Спустя неделю, трудник сообщил:
«Монахов и Азария – всех вместе,
В Сумской острог Игнатий заточил.
Схватили в море, окружив карбасы
(монахи только выставили снасть),
Пытались увещать стрельцов, – напрасно.
Кричали те: «Скорее перелазь!»…
Четыре года так велась блокада,
Сезонно и лениво, без огня.
И царь выказывал о том досаду,
И сердце гневом часто наполнял.
Лишь только раз со стен пальнула пушка –
Стрелецкие бесчинства довели…
«За что?», – кричал пушкарь, стирая юшку,
Валяясь на земле ничком в пыли.
«Отец был Никанор, пальнуть заставил, –
Скулил мужик, держась рукой за нос,-
Чтоб «пушечку-галаночку» направил,
Он, после, к зелью сам огонь поднёс».
Соборный старец, казначей Геронтий
И часть попов, монахов вкупе с ним
Всегда стрелять по людям были против,
Тем более из пушек – по своим.
В конце-концов властям всё надоело,
И был назначен Иевлев Климент –
Глава стрельцов московских, знавший дело,
Игнатию на смену встал у стен.
«Немилостивый, лютый» – вспоминают.
Дрова, мережи, неводы пожёг
И кельи, что вокруг стены по краю.
Подверг разору всё, что только мог!
«Он мзду, неблагий и бесчеловечный,
Немедленно от Бога тут приял106:
И язвой поражён бысть107 чревотечной,
И умер он в мученьях велия».108
(1674 – 676 г.г.)
Мещеринов109 приехал, воевода,
Привёл с собой внушительную рать.
«Мучитель лютый» – та ещё порода!
Москва устала увещать и ждать.
Без пользы он, как Иевлев, два лета
Под стенами киновии110 стоял,
Пока не вспомнил всем известный метод –
Подкоп устроить скрытно через вал.
За дело взялся вдумчиво и рьяно,
И лазы вырыл к башням в трёх местах
И после Зимнего Николы 111утром рано
Пошёл на штурм – врасплох хотел застать,
Защитники отбили все наскоки,
Неся потери, стольник отступил.
Успех победы так же был далёким,
Хотя хватало средств ему и сил….
Цинга вползла в обитель тихой сапой.
И люди начали, страдая, гнить,
Больные источали смрадный запах,
Монахам нечем было их лечить….
Закончились запасы трав, настоек,
Грибов сушёных, ягод и хвои…,
А смерть гуляет об руку с бедою,
Не делит на чужих и на своих.
От пищи скудной, постной, однобокой
Лишались сил и дням теряли счёт,
Рождались слухи, вымыслы и склоки,
Среди сидельцев ширился разброд.
И в сентябре они Собором Чёрным112,
Всем слабым духом, немощным, больным
И, кто властям согласен быть покорным,
Решив, сказали, что они вольны.
«Идите с миром, братья, без печали,
За вас молиться будем день и ночь».
Геронтия и многих с ним не стали
Держать насильно. Выпустили прочь.
За год до этого соборно тоже
Решили Лету многую царю не петь.
Монахи прОкляли его. Ничтоже
Сумняшеся готовы умереть.
Христово Рождество прошло, Крещенье,
Великий пост на смену им спешил….
Обитель стала камнем преткновения
И спор о вере был неразрешим.
…Глаза спросонья стольник тёр и щурил,
Стрелец дежурный дёргал за рукав:
«Вставай, боярин. Тут какой-то дурень
Монах приполз, рогатки113 миновав.
Назвался мне он старцем Феоктистом,
Из крепости бежал, де, – изнутри,
Чернец невзрачный, но зело речистый.
Позвать? Ты сам, боярин, посмотри».
Вошёл старик в одежде затрапезной,
Бородка редкая и серый цвет лица.
Мещеринов воззрился с интересом,
Стал ждать, что скажет старец сам.
«Не гневайся, боярин! Здесь я с миром.
Проход есть, знаю, тайный в монастырь.
Повальная болезнь там…. Не до жира
И, кажноденно множатся кресты», –
«Проход есть, говоришь…. Покажешь?» –
Пытал вопросом стольник чернеца.
«Как вовремя! Не мог представить даже», –
