Жалел ли он о том, что дом покинул,
Оставил мать, по сути, сиротой?
Была ль равна тому его причина,
Приведшая к мечте такой ценой?
Рассказы Германа несли предупрежденья,
Представить, не проживши их, нельзя
Всей тяжести соблазнов и лишений,
Борьбы с самим собой до изнуренья,
Всевышнего в молитвах сил прося.
Устав лежать, и Герман вышел вскоре,
Присел к костру, огонь подвеселил,
Прислушался, как ровно дышит море,
О завтрашнем вдруг дне заговорил:
«Карбас поставим, брат Зосим, на якорь,
На глубь чуть дальше в бухту отведём,
Разбить о камни может здесь, однако,
Искать виновных некого потом».
Примолк. Затем, вздохнув, продолжил:
«Нам заново придётся, всё начать,
Но раньше в старый скит сходить я должен,
И книги, что остались там, забрать.
До кельи вёрст, возможно, восемь-десять,
Туда, обратно – хватит пару дней,
А позже осень и дожди завесят…
До мая нам пути не будет к ней».
В молитве провели остаток ночи,
Моля о помощи Всевышнего во всём,
Чтоб помыслы и дух Господь упрочил,
Способствовал им здесь устроить дом.
Закончив в радости ночное бденье,
Зосима вышел утром из шатра,
Как вдруг возникло яркое свеченье,
Лучей сходящих, чудная игра.
Подняв глаза, Зосим увидел церковь –
Изящная, простёрлась в облаках!
Спустя минуту, снова всё померкло,
И в сердце инока вселился страх.
Но Герман так истолковал виденье:
«Всевышний нам знаменье-знак прислал,
А вместе с ним Своё благословенье:
К устройству здесь обители призвал».
Сподвижники без дела не бывали,
Копали грядки, кельи возвели,
В труде вседневном рук не покладали,
Жизнь постную и строгую вели.
Прошли три года их уединенья,
Дела прогнали Германа на Выг,
Вернуться он, к большому сожаленью,
Не смог успеть на остров до зимы.
Нешуточный мороз ударил вскоре,
О зимнике42 никто не помышлял,
С погодой северной негоже спорить,
От мала до велика каждый знал.
И подруга напрасно ждал Зосима,
От этого в унынье впал и скорбь,
Но вера – свет души неугасимый,
Смогла помочь осилить эту хворь.
К несчастью выпал снег весьма обильно,
Проверить сети – стоило трудов,
Пока пробьёшься к озеру, двужильный
Немало сил отдаст, прольёт потов.
Бежали дни, неделя за неделей –
В беседах с Господом и чтеньем книг…
К весне запасы пищи оскудели,
Казалось, неминуем был тупик.
Когда исчезла помощи надежда
И только для молитв хватало сил,
Мужи пришли в сияющих одеждах
И пищу принесли, как он просил43.
По первой же воде вернулся Герман
(однажды, помнил, кончилось бедой).
Зосим навстречу, выглядел он скверно,
Зато в глазах огонь был молодой.
«Прости, мой брат Зосим, за те лишенья,
Которые пришлось тебе снести.
Страдания достойны преклоненья,
Я рад, что ты во здравии! Прости».
«Господь простит, возлюбленный брат Герман,
Хвала Ему, теперь всё позади.
В молитвах к Богу сил себе я черпал,
Поэтому невзгоды победил.
Кого привёз ты в этот раз с собою?
Я вижу в лодке двое нынче вас…» –
«Желание явил. Ко мне с мольбою
Пристал: «Возьми, я многое горазд».
Назвался молодец при встрече Марком.
Один, живёт работой по дворам.
Письму научен. Стало парня жалко,
И я забрал его с собою к нам.
Ремёслами владеет превосходно.
Очистит душу, постриг примет тут
Причастностью делам Богоугодным,
За ним другие, брат Зосим, придут».
«Твои слова, брат Герман, любо слушать,
Не ближний свет, решиться чтоб сюда.
Обителей помимо нас на суше,
А здесь кругом, куда ни глянь, вода.
Но всё равно обитель мы оснуем
И церковь срубим с братией при ней,
Погоже44 место прежде облюбуем,
Молиться будем, чтобы Бог дал дней».
Из года в год обитель разрасталась
С приходом новой братии, мирян.
С водой весенней вплоть до ледостава
Бросал попутный парус якоря.
Зосим и Герман лаской всех встречали,
Поблажек не давалось никому.
Иной, пробыв здесь зиму, сам не чаял
Уйти. Не рад был шагу своему.
Строжайшим был Устав, не просто строгим,
Греху проступок равен был любой.
«Мы, братья, не приют для беглых строим, –
Зосима рек им, – бдите за собой!».
В обитель никого не зазывали
И не сулили никогда блага.
Монахи сами за себя решали –
Остаться иль покинуть берега.
Принявший веру сердцем, но рассудком
Стремится Свет Божественный постичь,
И здесь к обрядам относились чутко,
Не всех, кто был, готовились постричь.
Рыбачили монахи и пахали,
И службу правили – канон блюли….
Уже купцы, бояре помогали,
Для церкви утварь всякую везли.
СтаршИнство Германа с Зосимой сразу
Признала братия смиренно вся:
За крепость духа, кротость, трезвый разум,
И те тащили груз свой, не ропща.
Молва давно об острове витала
И волховских45 достигла берегов,
А лет прошло ни много и не мало,
Не хватит пальцев сосчитать снегов.
Дверь скрипнув, отворилась. Отрок-служка
Вошёл, потупив взор и, сообщил:
«Прости, Владыка, там к тебе снаружи
Монахи просят, чтобы я впустил».
«Узнай у них, откуда? Что им надо?
С потребой если, скажут пусть – с какой?
Почто стоишь? Забыл, каков порядок?
Иди…», – на выход показал рукой.
Посланцев с острова он встретил миром,
Любил монахов, сам из их среды…,
Обитель помнил, где обрёл он силу
И, где оставил добрые следы.
Обитель Отняя46 – Ионы «альма-матер»,
Когда ушёл, игуменом был в ней,
Теперь Владыка и оберегатель
Над паствой новгородской всей.
Он выслушал и выспросил подробно,
Проник, заботы принял как свои,
