Без Германа не стало бы Зосимы,
Бок о бок жил с ним долгие года.
И в радости, и в час невыносимый
Надёжною опорой был всегда.
Простак некнижный и весьма практичный
Он стал в среде насельников душой.
В дела обители вникая самолично,
Ничто не обходил он стороной.
Стараньями его жила обитель,
Пришёл трудами многими расцвет,
И он был самый старый долгожитель –
Без малого провёл полсотни лет.
Бежало время, и менялись люди,
И былью прошлое казалось им,
Насколько путь к Вершине ВЕРЫ труден?! –
Доподлинно известно им двоим.
Свой день последний встретил в Новограде,
Успел причастье Тайн Святых принять
И исповедь свершить. Почил в усладе –
Отдал ВСЁ людям, не умея, брать.
Стоял июль лазоревый и звонкий,
Тянулась к солнцу вся живая тварь…,
А колокол гудел печально, громко
И звук его летел и вширь, и вдаль.
А монастырь жил жизнью заведённой,
Ждала его нелёгкая судьба
В борьбе, за мысль и веру. Закалённый,
Ни перед кем и чем не отступал.
Но грозен будет ветер разномыслия!!!
В просторах серой беломорской ночи,
По каменной груди монастыря,
Скатился синей каплей Колокольчик,
Слезой благочестивой звонаря…
Склонив колени, буду скорбно слушать
И грех, и святость, и печаль Руси.
Спаси, Господь, загубленные души
И души загубивших их, Спаси!
Игорь Басанов «Соловецкое»
За двести лет найдём ли год спокойный;
Без войн и крови, происков врагов,
Без лютых драк (прямых или окольных)
За власть и трон, под небом русским кров?
Дворцовый гром и лет лихих ненастья,
Не минули ворот монастыря…
И меркло куполов благообразье,
Стихал молитвы голос за царя.
Нередко вместо благостного звона
Набат гудел, пугающий простор,
Слова не богословские с амвона56
Неслись и пел не «аллилуйя» хор.
Не слёзы по щекам от умиленья,
Но кровь текла у стен седых не раз.
Он был для многих – местом усмиренья
И гибли в муках за единый «аз».
За двести лет обитель изменилась,
В ней мало что вещало о былом:
Оделась в камень и мужала силой,
Обласканная царственным двором.
Предстала перед Русью всей твердыней –
Союз креста смиренного с мечом.
Несла в умы людей Христово имя,
Надёжным в дни грозы была плечом.
Возросшая на почве благочестья,
Держалась древнерусской старины.
Но странно, что попутно с этим вместе,
Здесь чах с годами свет её весны.
За внешне обретённым благолепьем
Жил мир духовный, внутренний, другой.
Терпенье подменялось чаще плетью,
Устав держался властною рукой.
Игумены, потом архимандриты57
Её втянули в сонм мирских забот.
Ветшала мысль, мешала часто сытость,
Снижался прежней святости полёт.
От чистоты возвышенной начальной,
Училища апостольских наук, –
Осталась роскошь позолот сусальных
Да символ-знак – монашеский клобук.
Стоит поныне – витязь непокорный,
Обитель Божья, воин-бастион…
Он кажется совсем нерукотворным,
А Матушкой-землёй сюда явлён.
Живёт он, монастырь, непостижимой
Для нас, обычного ума людей,
И тайной силою веков хранимый,
Своею жизнью сокровенной в смуте дней.
Кто видел хоть однажды эти стены,
Навряд ли мощью не был поражён,
Не чувствовал как кровь бурлит по венам,
Огонь в груди неведомый зажжён.
Июнь на севере всегда непредсказуем:
Сегодня жарко, завтра дождь и снег,
Вдруг ветер необузданный задует,
Волной крутою бросится на брег.
В декаде первой был карбас с Поморья,
Из ХОлмогор58 привёз людей и кладь.
Монахи тут же всё стащили на подворье,
УстАвщик59 крикнул им: «А ну-ка, не замать!
Отец Илья, – спросил, – об этом знает?
Откуда груз и кто был рядом с ним?»
«Мы, Боголеп, брат, только помогаем,
Здесь старец был. Ушёл, – вот ждём, сидим».
А старец в келье был архимандрита,
О новых о служебниках вёл речь:
«Почто таишься? – спрашивал сердито,-
Ты хочешь гнев Макария60 навлечь?
Осьмнадцать книг по осени прислали
Да денег с ними двадцать три рубля,
А ты, отец Илья, грешно слукавил
И братии не дал прочтенья для.
По-старому ведешь богослуженье,
Решение Собора 61 не указ?!
В насельниках не видно тоже рвенья.
Учти! Взываю к вам в последний раз».
Гуд колокола, сочный и тягучий,
Всю братию созвал под купола,
Архимандрит к ней вышел – туча тучей,
Толпа, насторожившись, замерла.
«Прислали книги для богослуженья,
По старым чин вести запрещено!
Велят их все, что есть, предать забвенью
И праведников62 наших заодно.
Нас щепотью63 креститься заставляют,
Три раза «аллилуйя» петь, не два,
Те книги латиняне исправляют…
На что ещё решится к нам Москва?!
Поклоны не земные – только в пояс,
Одноголосье требуют в церквах,
Они, о «ляцких крыжах» 64беспокоясь,
Забыли перед Богом всякий страх!
Молитесь, братья, чтобы Он сподобил
Нас в вере православной умереть,
Как деды и отцы. Сей час тот пробил,
Противно ересь слушать и смотреть.
Кто есть согласный с этим приговором,
Зову вас руку приложить к нему.
Иных же, чтобы не было раздора,
Не выпускать по знаку моему».
Бросался словом в братьев настоятель –
Седой, высокий, высохший старик.
Не всем он был в речах благоприятен,
Негласный, но протест уже возник….
…Подстёгнутые пастырским известьем,
Монахи возроптали громоглас:
«Латинской службе нет здесь места,
Как не было. Не будет и сейчас!
Её мы не хотим и не приемлем,
Не нужно нам служебников таких,
