— А можно мне к друзьям? — самым кротким тоном, которым владела, спросила она, а затем тихо добавила. — Это мои первые обороты, а для оборотней это опасно. Мстислав будет нервничать, пока не убедится, что я физически невредима.
Пётр задумчиво посмотрел на Вяземского, а затем на бледную и шатающуюся Мирославу. Она не знала, чем Пётр руководствовался, но, всё же, в итоге, кивнул позволяя.
— Можешь подойти к ней. Проверь её целостность. Молча и без глупостей. И скажи мне, что с ней всё в порядке — она нужна мне невредимой, — приказал он.
Мстислав, повинуясь, молча двинулся к ней. Мирослава продолжала держаться за дерево, чувствуя себя так, словно одну половину ночи по ней ездили повозки туда-сюда, а другую половину её растягивали, словно тесто, дабы добиться нечеловеческой растянутости мышц.
Когда Мстислав почти подошёл — с мрачностью на лице, крепко поджатыми губами и потемневшими глазами, ей захотелось расплакаться от облегчения, ведь чтобы между ними не происходило, с ним она чувствовала себя в безопасности. Его пыльник выглядел так, словно кто-то потоптался по нему, волосы и борода были в беспорядке, и этим он так сильно напомнил ей их первую встречу. Знала ли она, чем в итоге это всё развернётся?
Она думала над этим вопросом, пока он со всей возможной осторожностью щупал её конечности и придерживал за плечи, заглядывая зачем-то в глаза.
Потом он тщательно и трепетно стал проверять её лопатки и позвоночник, практически обнимая. Он с напряжением втягивал в себя воздух, но так ничего и не говорил. А Мирослава всё думала над этим вопросом, который так не вовремя пришёл ей в голову.
Когда Ингрид сообщила ей о том, что она напрямую связана не только с этими событиями, но и, возможно, с Мстиславом, практически не оставив тем самым выбора, ей захотелось взбунтоваться и, воспарив высоко в небо, улететь прочь. Но даже если им обоим нужно было принять такое решение — оно ведь не являлось окончательным. А даже если и так… Может, она и не знала, как всё развернётся, когда прибыла сюда, но сейчас точно не жалела об этом.
Признавшись себе в этом, Мирослава приняла решение.
— Признайся, что я твоя хозяйка, — настойчиво шепнула она ему, когда Мстислав начал отстраняться, проверив спину.
Он остолбенел. Их лица находились друг от друга в пяти сантиметрах. Глубокие глаза Вяземского, которые сейчас отчего-то напомнили ей вспаханную землю, завораживали.
— Что ты имеешь в виду? — с трудом выговорил он, сопротивляясь приказу Петра.
Он с пристальным вниманием вглядывался ей в глаза, словно пытаясь найти там ответ.
— Ингрид сказала, что чтобы справиться с Петром, тебе нужно стать полноправным хозяином, а для этого нужна хозяйка — она сказала, что я подхожу, — скороговоркой выпалила Мирослава, боясь, что их в любой момент могут прервать. — Нас засвидетельствует хозяин леса — этого должно быть достаточно. Ну же, Мстислав, не упрямься, я же тебя не жениться на себе прошу!
Вяземский в ответ одарил её очень странным взглядом.
— Ты хочешь этого? — с хрипотцой уточнил он — ему было непросто сопротивляться.
— Чтобы спасти нас всех? Конечно же! — уверенно выдохнула она.
Его глаза недоверчиво блеснули.
— Но ты не поняла… — не отступал он, борясь с самим собой.
— Долго вы там ещё? — закричал Пётр с нотками беспокойства. — Отойди от неё! Быстро!
И для ускорения занёс над головой Линнеля топор. Мстислав со страшным выражением лица, которое заставило Петра слегка побледнеть, медленно двинулся по направлению к нему.
— На место иди! — тихо прошипел Пётр.
Мирослава видела, с каким трудом Мстиславу даются шаги и с какой силой он сжимал кулаки. Его стойкостью можно было только восхищаться.
— Она в порядке? — поинтересовался он у него, покачивая топором, словно маятником, туда-сюда.
— Да, — своим обычным голосом ответил Мстислав.
— Мирослава, тогда подойди.
И ей пришлось послушаться.
Она отчаянно надеялась, что Мстислав не заупрямится и исполнит просьбу Ингрид, прежде чем будет слишком поздно. Стоило ей приблизиться и взглянуть на хмурящегося во сне Линнеля, как на замену слабости и усталости, словно медленно приближающиеся к берегу волны, стали приходить решительность и злость. Последней каплей стала валяющаяся на траве конфетка, выпавшая из кармана Линнеля.
Тогда Мирослава вдруг поняла, что не желает больше сдерживать свой страх, который не желал больше выступать в образе затравленной сиротки. Он хотел сокрушать и воздавать по заслугам. За Линнеля, за несчастных туристов, за Клару. И почему-то за себя. Гнев и ненависть потекли по венам, с шумом сталкиваясь с затаённой болью и одиночеством, которые слишком долго жили внутри неё, и вместе они превращались в водоворот бушующей ярости.
Мирослава сделала ещё один шаг к Петру — первый шаг на пути к другой её стороне, безжалостной и тёмной.
И в этот момент над поляной раздался громкий вопль филина, вынудивший её вздрогнуть и растеряться. В его вопле ей почудилось предупреждение. Она остановилась и притормозила бурю внутри себя. Пётр одарил её цепким взглядом.
— Итак…