Выплыв в темноту, Леон почувствовал облегчение, будто с плеч свалился тяжкий груз. А вот и напарница – обвила его всеми восемью щупальцами. Люси была так счастлива его видеть, что у Леона сразу стало светлее на душе. Здо́рово, что они снова вместе! Леон дал Люси вволю порадоваться, щекоча её между глаз и гладя по мягкой коже мантийной полости. Люси, привыкшая маскироваться под грунт, приняла цвет окси-скина – серебристо-чёрный. «Как парочка в одинаковой одежде», – с усмешкой подумал Леон.
Скоро Люси почувствовала, о чём он думает:
Леону так и не удалось доступно объяснить Люси, почему люди половину времени проводят в состоянии, внешне не отличимом от обморока. Осьминоги по-настоящему не спят, а лишь отдыхают. Правда, некоторые виды морских животных по ночам погружаются в глубокий сон и лежат как мёртвые в каком-нибудь укрытии, но большинство обитателей океанов себе такого позволить не могут: слишком велика вероятность быть съеденными.
Вспомнив о запрете на ныряние, Леон оглянулся на станцию. При мысли, что он ослушался прямого приказа, ему теперь всё же стало не по себе. Джулиан прав – о чём он только думал! Но он не увидел на станции светового сигнала тревоги, и никто не гнался за ним на «Циско» или в жёстком водолазном скафандре, чтобы водворить его обратно. Связаться с ним по ультразвуку тоже не пытались. Может, их с Джулианом ссора и его погружение остались незамеченными? Вполне вероятно: в отсеке подводных напарников живут только водолазы и Эллард – каюты других членов экипажа расположены рядом с лабораторным отсеком.
А как же Эллард? Может, он ещё на совещании с Коваляйненом, поэтому пока ничего не заметил? Или уже спит? Или, как это часто бывает по вечерам, слушает на MP3-плеере Брюса Спрингстина[23] или какую-нибудь аудиокнигу? Тогда Леон ещё может избежать наказания. Ябедничать Джулиан точно не станет – это не в его стиле.
Леон раздумывал, не повернуть ли обратно. Проскользнуть в шлюз, убрать костюм и притвориться, будто ничего не произошло. Может, никто и не заметит, что он был снаружи. Ведь сейчас середина ночи – наверное, только учёные ещё работают, а исследовательский отсек с другой стороны станции…
Прочитав его мысли, Люси вцепилась в грудь Леона щупальцами:
Леона тронуло отчаяние в её голосе. Когда они мирились после ссор, Люси никак не желала его отпускать. Может, она так же боится его потерять, как он – остаться без неё, понимая, что она когда-нибудь умрёт.
Нет, ему тоже не хотелось сейчас расставаться с морем и Люси – всё в нём противилось этой мысли. Под водой он почувствовал себя лучше – его смятение немного улеглось. Карима не была частью этого мира, и здесь, снаружи, мысли о ней утратили над Леоном власть. Если она и правда поцеловала Джулиана, это её дело. Чего он вообще так разгорячился? Он ведь с ней первым не целовался. Единственное, что их связывает, – воспоминание о том, как они перешёптывались на складе. Они как были, так и останутся друг другу чужими, поскольку вряд ли ещё когда-нибудь увидятся.
Леон принял решение: он проведёт час с Люси в море, а потом вернётся на станцию. Такие короткие вылазки с переодеванием в окси-скин и обратно – настоящая пытка для его организма, и особенно для лёгких, но остаться в море сразу на двое суток он в этот раз не может.
Они с Люси без слов, одними картинками, обсудили, куда поплыть, и в конце концов решили понырять с обрыва. В жёстких скафандрах далеко не уйдёшь – они рассчитаны на глубину до шестисот пятидесяти метров, но в окси-скине и бо́льшая глубина не помеха. На карте Леон видел, что в окрестностях станции смертельных зон нет. По крайней мере, пока. Весь этот запрет на ныряние – просто перестраховка.
Со стороны станции к Леону приближались сине-зелёные мерцающие огоньки, и он догадывался, кто это.
Красотой Розмари не отличалась – во всяком случае, по человеческим меркам: короткое бесформенное туловище, над головой – нарост со светящимся концом, а прямо под ним – огромная зубастая пасть. Хорошо, что она всего раза в два больше ладони Леона, иначе они бы вряд ли подружились.
