– Исчезни, – задумчиво ответила я, но, поскольку паренёк не тронулся с места, прикрикнула: – В дом иди! Спать! Завтра подниму раньше всех, чтоб не шастал попусту!
Маленький наглец только рукой махнул, направляясь к избе. Болтай мол, собака лает – ветер носит. Я подняла глаза к небу. Мороз не кусал меня, лишь румянил щёки, и я долго смотрела на луну, размышляя. Глаза – зеркало души, так говорили в моём мире. Что-то было правильное в этих словах. А Первуша-то каков, поэт прямо! Грозовую тучу разглядел. Ну правильно, свинца-то малец в жизни не видел. Я знала только одного человека с глазами такого цвета.
– Ну, Птицелов. Разговор к тебе есть.
Образ мужчины возник в моей голове так ясно, что я добавила ещё громче:
– Только попадись мне, чёртов ты перелётный селезень! Из-под земли достану!
Кричать на луну было так же глупо, как разговаривать с мёртвым. Я опустила голову, смежила веки и прошептала:
– Почему ты ничего не сказал, Радек?
Зашипел снег, таявший в глиняном горшке на печке. Хотя мальчишки ходили с бадьями, салазками и топором к реке, я считала, что воды много не бывает. Речная шла на питье и приготовление пищи, а топлёная – на хозяйственные нужды, коих оказалось немало. Ждан, сидевший у меня на коленях, нетерпеливо заёрзал, и я спохватилась:
– Сорока-сорока, где была? Далёко!
Большой палец кружил по пухлой детской ладошке, массируя неведомые точки, а слова я старалась выговаривать чётко – пускай учится:
– Кашу варила, деток кормила. На порог скакала, гостей созывала. Гости на двор – кашку на стол.
Загибая его маленькие пальчики один за другим, я приговаривала:
– Этому дала, этому дала, этому дала, и этому дала, – схватила малыша за большой палец и грозно заявила: – А этому недостало! Так колодец пригодится – ступай воды напиться!
Ждан восторженно попискивал, ожидая, когда я наконец начну показывать на нём пень, колоду, мох и болото. Вдоволь пощекотав детёныша на словах «студеная водица», я встала и окликнула девочек. Те каждую свободную минуту посвящали своим куклам, сделанным из обычных деревяшек. Даже Забава, хотя была старше прочих, заботливо пеленала свою «детку» в несколько тряпочек, изображая косыночку и платье, подпоясанное обычной веревочкой.
– Присмотрите, – велела я им, передавая Ждана Голубе. Девочки дружно кивнули головами, и я начала собираться в лес. Нужно было обновить мои «волчьи» тропы, и собраться с мыслями в одиночестве. После тёплой избы морозный воздух обжигал ноздри, только мальчишкам холод был нипочём. Снежная крепость была безнадёжно разрушена, и Первак затеял игру в ласы. Все трое старательно катали шары из снега, чтобы затем облить их водой.
– Тётка Яга, я с тобой! – заметил меня Первуша. Шапка была ему велика, паренёк ежеминутно сдвигал её на затылок и громко шмыгал носом.
– Без сопливых скользко, – осадила его я, и в тот же миг ко мне на плечо слетела Пава. Мальчики дружно ахнули. Учёная птица отчего-то приводила их в полный восторг.
– Сама схожу, а вы баню натопите, – немного смягчила я отказ и зашагала в сторону леса.
Больше всего я боялась не голодных волков, сбившихся в стаю. Не пугали меня холод и голод – было ясно, что запаса дров хватит до тепла. Я опасалась совсем другого – привязаться к детям. Прошло больше месяца с тех пор, как они переступили порог моего дома и каждого из них я узнавала всё лучше и лучше.
У Первака были явные способности к счету и живой ум – я не жалела времени, занимаясь с ним устным счетом и рассуждая о мироздании. Богдан любил возиться с любой живой скотинкой – его даже гуси не щипали, а уж про кошек и говорить нечего, все время вились вокруг в надежде на угощение. Братья держались вместе, и потому им было проще остальных. А вот Мяун… Это точно было не настоящее его имя.
Полная решимости научить мальчика говорить, я начала выполнять с ним простейшие логопедические упражнения, но скоро поняла, что толка от этого не будет. Он спал с открытым ртом, часто скрежетал зубами, ел медленно и неопрятно, а в уголках рта вечно скапливалась слюна. Другие дети сторонились его, относились с пренебрежением, и лишь девочки – с сочувствием, как к убогому. Если бы не это, я бы не решилась сделать то, что сделала. Приготовив отвар календулы для полоскания рта, коротко обратилась к Мяуну:
– Хочешь нормально говорить – помогу. Будет больно.
Паренек трясся и плакал, но, поразмыслив, добровольно открыл рот и дал осмотреть язык. Как я и думала, причина всех его бед была в короткой уздечке – в моей прежней реальности её подрезали бы еще в младенчестве. Пришлось позвать Первушу с Богданом, чтобы держали Мяуна, да всунуть ему между зубов обмотанную кожей деревяшку, чтоб не откусил мне пальцы. Маленькие ножницы были моей драгоценностью. Я прокипятила их заранее и решила, что если не помогу, то и хуже, наверное, не сделаю. Ухватила язык тряпицей и быстро пересекла связку под ним в надежде на то, что кровить сильно не будет.