Подросшему молодняку исполнилось около семи-восьми месяцев – считай, взрослые козы. Любопытные и ласковые, они столпились вокруг меня, отталкивая и бодая друг друга – вдруг что-то вкусное хозяйка раздаёт. Я выбрала козленка, накинула на шею веревку, сложенную пополам, и этой петлёй вывела во двор. Он и не возражал, только взбрыкивал задними ногами, застоявшись в сарае.
Я знала, что нужно делать. Бледное лицо Щуки стояло перед глазами, вымораживало нутро. Нет у меня больше права жалеть скотину, руки человеческой кровью замараны. Зажав козленка ногами, я запрокинула ему голову к небу и острым ножом резанула по горлу. Короткий удивленный крик – и он засучил ножками, забился, а кровь потоком хлынула в подставленное корыто.
Всё закончилось быстро – и козлёнок стал просто теплой тушей в полтора пуда весом. Я оттерла руки снегом и приноровилась было поднять его веревкой на перекладину за задние ножки, как вдруг меня окликнули сзади. Детский голос, который уже готовился ломаться:
– Разделать могу, умею. На шкуре ни дырочки не будет.
Я мельком взглянула на старшего из ребят, в очередной раз поражаясь тому, как быстро могут взрослеть дети.
– Разделай, коли так. Ногу одну в избу, на суп. Остальное в кладовую спрятать.
Мне же нужна была кровь. Сытная наваристая шурпа будет готова лишь к утру, а оладьи – прямо сейчас. Всю ораву следовало накормить и спать уложить. Подумала так и хмыкнула про себя – эк заговорила. Вошла в избу, и дети порскнули по углам. Только Богдан – так вроде его зовут – метнулся навстречу и тоненьким голосом требовательно крикнул:
– Б-б-брат где?!
– При деле, – хмуро ответила я: – Исчезни, пока козлёночком не стал!
Забава, колдовавшая у печки, подскочила к мальчонке, усадила на лавку и шепнула что-то на ухо. Тот притих. Я замешала часть крови с яйцом и мукой, велела девчонке испечь оладьи. Остаток буду уваривать пополам с мёдом – получится не хуже гематогена, съедят, не поморщатся.
За стол сели, когда вернулся Первак. Дети ели сосредоточенно, даже маленький Ждан не баловался и не скандалил – знай, жевал кашу, размахивая надкушенным кровяным оладушком в левой руке. Я молча смотрела на них, но всё равно чуть не пропустила момент, когда они начали клевать носом прямо за столом.
– Всех спать уложу, хозяйка, не пер-р-реживай, – замурлыкал Шмель, сладко потягиваясь. Остальные кошки устроились поближе к печке, и избу наполнили звуки кошачьего тарахтения – самые уютные звуки на свете. Мне стало не по себе от такой слаженности, но следовало признать – дети стали зевать всё сильнее. Погибшие родители, сожженные дома, их собственная неопределенная судьба – все горести и тревоги отступали в объятиях сна. Я погасила светец и села перед тлеющим огнём в печи. Одно дело приютить сирот на ночь и накормить их, и совсем другое – решить, что с ними делать дальше. Люди, чай, не котята.
Единственное, что пришло мне на ум – отвести их к Василисе. Но где она, как добраться пешими, да не пропасть по дороге?
– Нельзя их на мороз, – авторитетно мявкнул кот, обвивая лапки куцым хвостом. Он терпеть не мог зиму, и я вполне разделяла его мнение. Далеко ли мы уйдём с маленьким Жданом на руках? А кормить эту ораву? Ноша все больше казалась непосильной, сердце заныло от тревоги.
Сон всё не шёл. Дождавшись, когда последние дрова прогорят, я накинула шубу и вышла во двор. Полная луна давала столько света, что и обычный человек видел бы всё вокруг. Ноги сами принесли к наспех сколоченной мной из досок домине. Там, внутри лежал окоченевший, промёрзший труп, а я заговорила так, словно он мог меня слышать:
– Глупый мальчишка! Зачем ты привёл их сюда?! Я ничего не умею, ничего не знаю, я не смогу им помочь! Если бы я была настоящей ведьмой, ты бы не умер, слышишь?
Горло сжал спазм, говорить я больше не могла. Упала на колени и колотила сжатыми кулаками по холодным доскам, пока не выбилась из сил. За спиной послышался скрип снега. Обернулась резко, зашипев словно кошка, и Первак от испуга шлепнулся на задницу, отпрянув назад.
– Чего тебе?
Паренёк поднялся на ноги, отряхнул ладонью снег, подошел ко мне и молча встал рядом.
– Ты ведь не ешь детей. И дяденьку Щуку не убивала. Он был смертельно ранен, я не маленький, понимаю.
– А ты тут самый умный что ли? – проворчала я устало.
– Остальные боятся. Зря ты так, – с жаром начал было Первуша, но я зыркнула на него так, что он нервно сглотнул и умолк.
– Пусть боятся. Будут слушаться, а большего мне не надо. Да и ты, похоже, в штаны наделал.
– Это потому, что у тебя глаза светятся, – проворчал мальчик, явно задетый моими словами. – А когда не светятся – всё равно жутко из-за того, что разные.
– Что ты сказал? – замерла я. – Ну! Язык проглотил? Что там про мои глаза?
– Да ничё, – Первак замялся, испуганный, но я встряхнула его, ухватив за полушубок на груди, и парень затараторил: – Чудно, когда один коричневый, а другой серый. У всех ведьм так?
– Ты уверен? Серый? – пробормотала я нелепо, и мои руки разжались. Первуша энергично закивал и даже показал пальцем куда-то на мой левый глаз.
– Как небо в грозу, точно говорю!