Я осела на ступеньки крыльца, набрала пригоршню снега, кинула в мальчишку и рассмеялась с облегчением:
– Напугал, чёрт!
Козлёнок родился не ко времени, что не уменьшало наше ликование от появления новой жизни. Малыш был символом надежды и для меня, и для детей – как и солнце, светившее всё дольше, всё теплее.
Первой весенней радостью стал берёзовый сок – деревья проснулись, когда ещё не сошёл снег. Чуть-чуть не дождавшись первой травы стали приносить приплод остальные козы – скоро будет и молоко, и творог, и кислая сметанка. Я посылала девочек собирать цветы мать-и-мачехи. Смешивала желтые соцветия с мёдом и давала каждому по ложечке.
А когда на прогалинах выросла сныть и я сварила первые свежие щи, Забава робко напомнила мне:
– Жаворонков не пекли ещё, может быть весна быстрее бы пришла?
Я только фыркнула. Весеннее равноденствие мы всё равно пропустили. Но глядя на то, как оживились и зашептались остальные, сдалась, завела тесто. Гавкнула сердито:
– Лепить сами будете! – и дети в ответ восторженно загалдели.
– М-м-мя, напугала так напугала, – насмешливо заметил Шмель, старательно намывая морду лапой. Не иначе, Богдан его сливками угостил. Не обращая внимания на кота, добавила:
– Колобки не забудьте, в курятник снесём.
– А гадать, гадать будем? – пискнули девочки, но я помотала головой. Никаких запечённых монеток и колечек, не в этот раз. Праздник удался, и вечером я взялась учить ребятню показывать руками разные тени. Они хором кричали:
– Это собака! Гусь! Голубь!
Моя фантазия быстро иссякла, и я изобразила крокодила. Его долго рассматривали, а потом заорали:
– Таких зверей не бывает!
– А ну спать все, расскажу вам про края, где водятся зверюги вот с такой пастью, длинным хвостом и туловищем. Коркодилы!
Вспомнив всё, что могла, про Африку, села у печки с кружкой травяного отвара. Хотела было задуть светец, но не тут-то было. Зебры, жирафы и чернокожие люди были недостаточно скучными, чтоб маленькие бездельники заснули.
– Тётка Яга! – начал Первак и замолчал. Потом собрался с духом и спросил: – Что с нами будет дальше? Нет, не то. Дороги ещё не просохли, но сеять вроде самое время, я хочу сказать…
– Я отведу вас к своей воспитаннице. Василисе.
– Прекрасной или Премудрой? – уточнила Голуба.
– А это далеко? – встревожился Богдан.
– Мы могли бы остаться здесь, с тобой, – серьёзно сказал Первуша. – Я скоро вырасту, обещаю. Без лошади, конечно, тяжело, но когда-нибудь…
– Нет.
Я оборвала его резко, не потрудившись объяснить причины. Вырастет если – сам поймёт потом. Дети давно усвоили, когда можно приставать ко мне, а когда лучше помолчать. Первак отступился, но его вопрос разбередил мне душу. Где-то на задворках разума не переставала теплиться надежда – кто-то придёт к моей избе, как это всегда бывало, и мне не придется тащиться с этим табором туда не знаю куда. Вернётся Птицелов или Иван, да что там Иван, я бы и Соловья, пожалуй, расцеловала в обе щеки. Посланники Василисы. Выжившие сельчане. Кто угодно. А пока мы с детьми останемся здесь, в глуши. И не придется бросать скотину, избу и огородик на произвол судьбы. Я сидела у очага и задумчиво гладила кота, пока веки не начали слипаться.
Стоило мне прилечь и провалиться в сон, как в темноте послышались сдавленные всхлипывания. Остальные дети заворочались, но усталость, скопившаяся за день, не позволяла им проснуться до конца. Разлепив глаза, я села на лавке и осмотрелась. Все дышали ровно, кроме Дарёны – та затаила дыхание, а потом всхлипнула, втягивая воздух.
– Ты чего, маленькая? – я подошла и легонько погладила её по спине. Зря, видно она боялась меня больше прочих – съежилась и закрыла одеялом лицо, мотая головой. «Дурной сон, обычное дело», – подумала я, зевая во весь рот, но для очистки совести уточнила в привычной детям грубоватой манере:
– Сырость чего развела, спрашиваю?
Дарёнка молчала так долго, что я почти потеряла терпение, но потом девчонка выпалила между судорожными вздохами:
– Я матушку с батюшкой забываю, – призналась – и разрыдалась от ужаса и нахлынувшего чувства вины.
– Спи, дура, – отозвался из своего угла Первак. – Ждан своих вообще не вспомнит.
– Сам спи, – пискляво возмутилась проснувшаяся Голуба и тоже заплакала.
Заворочался в колыбели маленький Ждан, и я зашипела рассерженно:
– Нынче вы все Щукины дети, поняли! Щукины – так и говорите каждому. Друг другу братья и сёстры.
Дети немного притихли. Потом Первуша тихо и серьезно сказал:
– Я запомню, тётка Яга.
– И я, я тоже, – доносились тонкие голоса вокруг. Они не видели ни меня, ни друг друга в темноте, зато я видела их. Пообещав сделать всё, чтобы эти дети остались жить, я не говорила ничего о «жить счастливо». Сердце, однако ныло от чужого искреннего горя, и я попробовала объяснить:
– Тебе не надо их помнить, Дарёна. Только знать, что была желанной и любимой – а разве дали бы тебе такое имя, коли не так? Вырастешь – наклонись над чистой водой и увидишь там немного отца и немного матери. В тебе они живут, а после – в детях твоих.
Рыдания стихли, и я добавила: