В этот раз Угорь и Ласка не звали Шороха с собой. И слава Светлой: Стрижу казалось, что стоит задеть тонкую нить равновесия, и не миновать драки, а там и убийства.
— Да успокойся, — усмехнулся Шорох. — Ничего не будет. В дни Каштанового Цвета не убивают даже гули. Брат с Сестрой велели всю неделю праздновать и веселиться, вот и будем веселиться. Иди займи местечко над площадью Согласия. Я скоро.
Подмигнув, Шорох растворился в толпе, а Стриж, пожав плечами, направился к ряду каштанов вдоль улицы Согласия. Забрался на самый высокий, вызвав завистливый вздох кучки мальчишек, которым не хватило места на крышах, а с деревьев их гоняла муниципальная стража. Спугнув с ветки голубей, Стриж расположился среди сладко пахнущих цветов, достал из кармана первый зеленоватый абрикос и невольно передернул плечами — ощущение чужого взгляда преследовало его даже тут, над празднично гомонящей толпой.
— Заноси! Левее! Безрукие, чтоб вас! — слышались крики мастеровых, заканчивающих установку трибун.
— Что столпились посреди дороги? Разойдись!
— Куда?! Ротозеи! Кто велел трибуну сюда? Ну-ка, разворачивайтесь!
Прямо под каштанами настраивал скрипки и пробовал кларнеты с валторнами городской оркестр. Вдоль улицы занимали места горожане, на балконы выносили стульчики для знатных дам. Мельтешили желтые береты газетчиков, разносчики бойко торговали флажками, свистульками, хлопушками и пирожками. Городская стража строилась на площади. То и дело над людским скопищем взлетали голоса:
— Капитан! Значки забыли!
— Последние новости! Чудесное воскрешение шера Наба! Новая станция железной дороги!
— Мама, мама, купи петушка! Ну купи! Ну мама-а!
— Где барабанщик? Где барабанщик, я вас спрашиваю?! Где? Тащите — он у меня вмиг протрезвеет!
— Пожалуйте сюда, достопочтенный Родригес! Да не обращайте внимания на этих олухов! А вы что встали? Вон отсюда! Присаживайтесь, достопочтенный!
Расталкивая работников, клерк городского магистрата лебезил перед старшиной контрабандистов. Тот, наряженный в бархатный сюртук и шляпу с белоснежным пером, шествовал к скамье и чинно кивал уже рассевшимся по скамьям коллегам.
Стриж только хмыкнул. Достопочтенный проныра и мошенник отлично вписывался в компанию надутых индюков, гордых своей законопослушностью и верностью короне.
— Дорогу! Дорогу сиятельному шеру!
— Скандал в гномьем банке! Покупаем последний «Герольд»!
— Равняйсь! На караул! Чтоб вас демоны забрали, гули криворукие! Кто так алебарду держит?! Разжалую! Вурдалаков вам в глотку! Равняйсь! Смир-рна!
— Какие два динга, глаза твои бесстыжие! Чем красил-то петушка, признавайся? Полдинга за пару!
— Сударыня, сударыня, а не вы ли платочек обронили? Не пожалейте медяка хромому калеке! Медяк, говорю, дайте! Глухому!
— А ну пошел отсюда, ослиное отродье! Не твое место — вот и убирайся!
— Люди добрые, да что ж это делается! Средь бела дня обокрали! Стража!
— Смир-рна! На караул! Держать строй, зурговы недоноски!
— Да подавись ты! Полдинга! Даром бери, даром! Иди отсюда! Послал Хисс на мою голову…
— Позвольте от лица верноподданных преподнести… а! Крысу тебе в суп! Куда прешь, тролль безглазый! Не видишь, тут уже поставлено? Вниз, вниз ее! Хиссово отродье… От лица верноподданных членов гильдии кожевенников и дубильщиков преподнести вашему…
Отчаянно стучали молотки, скрипели тележки. Пахло жареными мидиями и печеными яблоками, пирогами и тянучками и, конечно, каштаном, словно Стриж сидел не на ветке, а на бочке контрабандных духов. Среди гудящей толпы изредка мелькали знакомые лица: соседские матроны отгоняли от великовозрастных дочек неподобающих кавалеров, однорукий нищий с площади Ста Фонтанов тряс культей перед золотых дел мастером. Заметив неподалеку еще одно знакомое лицо, Стриж наморщил нос: Игла примеривался к кошелю ювелира. Тот, увлеченный охмурением разбитной девицы, не замечал ничего вокруг.
— Несомненно, душенька! Только в моей лавке. Уже сорок пять лет королевская семья…
Конечно, самодовольный павлин заслуживал кары небесной в лице шустрого воришки. Если бы только воришкой был не Игла. Поэтому Стриж, раскусив абрикос, вынул из него косточку и бросил в пышное декольте девицы.
— Ай! Что это? Кто посмел! — завизжала та, схватилась за грудь, обернулась и заметила Иглу. — Ай! Не тронь!
Пронзительный вопль заставил отшатнуться Иглу, уже дотянувшегося до вожделенного кошеля. Ювелир, маслено улыбаясь, вытащил из ложбинки меж рвущихся на свободу грудей девицы абрикосовую косточку и грозно оглядел балконы, но злоумышленника не обнаружил. Зато испортил Игле охоту: толпа вокруг забурлила, народ вслед за ювелиром начал оглядываться.
Напряжение наконец отпустило: Стриж от души смеялся балагану. Съев последний абрикос, он запустил косточкой в Иглу. Тот схватился за голову и обернулся, готовый к нападению. Обшарил взглядом балконы и деревья, но Стрижа не увидел — он, не надеясь на защиту ветвей, укрылся Тенью. Пробормотав в адрес хулигана что-то нецензурное, Игла вновь нацепил на лицо выражение деревенского простака и отправился прочь, искать более удачное для охоты место.
