– Рот ему завяжи, чтоб не засвистал.
– Не засвищет, Ингвара с ним рядом пущу.
Парамон пожал плечами, отхватил ножом у втянувшего голову мужика подол рубахи. Потом быстро двинул ему рукой по животу и, когда тот, силясь вдохнуть, распялил окровавленный рот, обвязал вокруг головы полосу ткани, попёрек лица, через рот, словно привязав язык к нёбу. Один из урман цокнул языком.
– Ловок ты, монах, – сузил глаза купец.
Парамон промолчал.
В лесу было как на пустом гумне после дождя: сыро, сумеречно и глухо, только пошумливали наверху птицы. Неждан, теперь не таясь, привычно нёс меч на плече.
– Если крикну, валитесь на спину, – сказал Парамон шедшим позади всех владимирцам.
– Как догоним-то их? – спросил Радим.
– Если они в полон волокут баб с детьми, значит, недалеко от проезжего пути у них логово, – сказал старшина. – Только бы этот на засаду не навёл.
– Засады нет, – уверенно произнёс Парамон.
– Почём знаешь, урман? – сощурился Радим.
– Тати к сопротивлению непривычны. Их оружие – страх. Его сейчас из рук у них выбили, а другого оружия они в руки взять пока не сумели… Да и немного их, будь больше, нас бы у возов всех побили.
– Стомыслый ты, урман… Не наслал бы ворожбы Соловей… – буркнул Радим.
– Господь наставляет, и Господь не оставит.
– Брате Парамоне, дозволь сказать? – спросил вдруг Неждан.
– Говори, – не оборачиваясь, разрешил Парамон.
Неждан переложил меч на другое плечо, почесал под шапкой, как отец, и сказал тихо:
– У татей, тех, что там, ну, у обоза… остались…
– Наказаны, и тобой в том числе, смертию за многие вины и притеснения малых и слабых, – сказал Парамон и, обернувшись, жёстко посмотрел на Неждана холодными глазами. – Порублены.
– Порублены… – помолчав, вымолвил Неждан. – У них шапки сухи.
– Тьфу! – плюнул Радим, отодвигая ветку в каплях отшумевшего ночью дождя. – И что?
– А то! – крякнул старшина. – Ночью дождь шёл. Поутру погоды вернулись, а шапки сухи, стало быть, не в ночи на нас шли – утром. Стало быть, вообще рядом логово-то. Только бы сей не завёл куда.
– Не заведёт, – ещё раз сказал Парамон. – Его страху теперь Ингвар хозяин.
У Неждана опять замёрзли босые ноги, но шёл он за рябым, об этом не думая, – переступал через ветки, отогнал, когда шли краем небольшой полянки, мошку от лица и вдруг ткнулся резко вставшему рябому в спину. Тот шикнул, не оборачиваясь, Неждан увидел, что бурая засаленная кайма на вороте его стёганой безрукавки прошита серыми толстыми нитями, и вдруг через лесные звуки услышал женский крик, страшный, как рана.
Кожа сама собой передёрнулась на шее и плечах – этот крик своей скорбью, смешанной со страхом, с ненавистью, колыхнулся в нём чем-то прошедшим, может быть, даже забытым, но забытым только деталями, не сутью: так мать кричит, когда что-то с дитём…
Неждан обогнул рябого, мягко обогнал Парамона и устремился вперёд, где вокруг поставленного Ингваром на колени серого мужика стояли, подняв щиты, урмане с теми новгородцами, что не остались у возов, и прислушивался к лесу купец.
Крик и за ним другой раздался ещё раз, правее, где темнели в распадке дубовые кроны. Неждан, поджав губы, не обернувшись, пошёл вперёд, прямо под деревья.
– Куда, возгря![56] – прикрикнул купец и попытался перенять.
Подоспевший Парамон схватил его за руку:
– За отроком. Быстро! А этого к дереву вяжи.
И добавил что-то по-урмански, затем опять повернулся к купцу и ещё добавил уже по-славянски:
– Зверь либо наступает, либо отступает, но не раздумывает. Сей наступает сейчас.
Неждан, ведомый неизвестным до этого чувством, шёл даже не на звук, крик не повторялся, а на какой-то запах, дух страха. Его, уже почувствовавшего, что сам он может страх внушать, быть его причиной, дух этот вёл так же верно, как ведёт к цели тропа. Словно бы страхи во всём мире, то, что их во всём мире порождает, знают друг о друге и влекут один другого к себе. И перед ним стоял труд, самому Неждану неведомый, но важный – испугать страх. И хорошо, что ещё там, на поляне у Владимира-городца, когда плакал, прижимаясь щекой к кресту на груди брата Парамона, он выбрал себе сторону. Хорошо для него и выбранной стороны.
Меч из ножен вышел легко и будто радостно. Дубовая листва зашумела над головой. Под стволами редел папоротник, а сами дубы становились толще. Вновь заговорил их листьями ветер, и потянуло едва ощутимо вонью тления и будто дымом.
Крадучись от ствола к стволу, Неждан наткнулся на тропку, осмотрелся. В затылок ему густо засопела, зазвякала железом подоспевшая стража, хрустнула, переломившись под чьим-то сапогом, веточка. Парамон тронул за плечо.
Ингвар вдруг резко поднял руку и настойчиво взмахнул ей два раза, прислушался. Из-за дубов, смешанные с ветром, вплетённые в гулкий и объёмный голос леса, донеслись мерные удары бубна и глухое, как чаща, пение. Ингвар потыкал в стороны растопыренными пальцами, шипя по-урмански.
– Чего он? – выдохнул Радим.
– В стороны велит раздаться. По право и лево стать, – ответил Парамон тихо.
