Брат Парамон присел перед лежащим, повязка на глазу съехала, обнажив зияющую бордовую дыру. Парамон хлопнул его по щеке, тот шевельнулся и приоткрыл целый глаз. Подошёл купец, Лисья Шапка, вдруг раскрыв обсохшие губы, сказал, прицокивая:
– Я боярского рода… – прикрыл глаз, сглотнул и снова сказал натужно, словно каждое слово отдавалось в его голове болью: – Одихмантьевич… Выкуп… Выкуп дам.
– Выкуп? – быстро переспросил купец.
Парамон развернул к купцу рассечённое шрамом лицо и, вставая, произнёс:
– Выкуп? Не ты полонил, не тебе и брать. Да и нечем уже. – Парамон кивнул на шкуру у ног урман.
Лисья Шапка засопел, закрыл глаз и сжал губы.
– Одихмантьевич! – выдохнул владимирский старшина. – Боярин мерянский Соловей!
– Так это и есть сам? – выдвинулся Радим. – Вот откель серебра столько!
– Не от боярства то серебро, – ответил Парамон, повернулся и сказал что-то урманам на своём языке, а потом опять обернулся к Радиму: – Людей годами холопил, хазарам продавал, тех, кого тут на требах не резали.
Радим сплюнул, заплевали и остальные.
– Уходить надо… – заволновался кто-то из стражи. – Вдруг как нагрянут…
– Не нагрянут, – ответил ему старшина и указал пальцем на поднимающийся со стороны усадьбы столб дыма. – И рядом были бы, не пришли бы. Ингвар сей верный им знак подал.
Как дошли до возов, Неждан не помнил. Помнил только, что, когда зашли под деревья, где он обнажил меч, Ингвар наклонился, подобрал и молча протянул ему отброшенные ножны и то, как привычной тяжестью меч лёг на плечо. И ещё брат Парамон отстал – стоял на коленях посреди поляны, опершись на свой крест, и дробно говорил какие-то слова.
Боль была похожа на надоедливую муху. То кружила, кружила неподалёку, не подлетая, а то вдруг, если воз наезжал на ухаб, врывалась близко, так что начинало мельтешить перед глазами. Неждан лежал на правом боку, держа губы сомкнутыми, рядом шёл Годинко, влажная прядь из-под шапки полукольцом налипла ему на висок. За спиной, повязанный по рукам и ногам, лежал Соловей с перевязанной головой, лежал без стона, только сжимался от тряски. И сильно скрипело колесо.
Косолапый возница, когда Соловей был беспамятен, суеверно завязал ему, впихнув в зубы рябиновую палку, ещё и рот, чтоб не засвистал, не вызвал нави из тёмного угрюмого леса.
Брат Парамон на то ничего не сказал, потому что, завязав рот Соловью, возница поехал спокойнее, не озираясь на ужасающую поклажу, только потом спросил:
– Как он есть у тебя будет?
Возница перебрал, засопев, вожжи, покрутил кривой бородой, нокнул лошади и буркнул:
– Как-то будет.
Меч давил согретым навершием рукояти Неждану в щёку, и это было хорошо. Только всё время хотелось пить. Подъезжал иногда Радим.
Когда с освобождённым полоном, своими убитыми и едва бредущим Соловьём добрались до обоза, то обозный, которому вручили лук погибшего Девятко, едва не пустил в Радима, с треском, как тур, продирающегося сквозь подлесок, стрелу.
Бабы, и что оставались, и приведённые, опять заголосили, комкая ладонями лица. А страшнее та, чьему дитю рассёк грудь поганый волхв на капище. Мужик её, бледный, ладонями, разбитыми трудом в огромные, как корявые корни, лапы, способными только к сохе и не умеющими сжать ни рукоять боевого топора, ни сулицу, неловко трогал от неумения быть ласковым ей спину и жевал мокрую, от слёз побуревшую бороду. На возу на ухабах вздрагивало накрытое рогожкой тельце.
Дальше дорога вывела на поляну, где похоронили своих убитых, над которыми владимирский старшина хотел кончить и Соловья.
– Не замай, – сказал тогда Парамон. – Сей пред княжим судом предстать должен – сиречь перед народом, ибо в лице народа многие вины совершил перед Господом. Сейчас же, наказав его смертью, лишь свою месть утолишь.
– Это верно говоришь, – разом смекнул выгоду от княжьего благоволения за доставленного к престолу татя купец.
– А кто за ним ходить будет, сторожить? Кормиться за чей счёт будет? – буркнул владимирский старшина.
– За мой, – ответил Парамон. – За мой и за отроков, что его пленил, которому, как и всякому ходившему на татя, полагается доля от серебра. – И заговорил с Ингваром по-урмански.
Купец при том подёргал головой, на которую уже воздел новую багряную тафью. Серебро, однако, у костра, пускающего в долгий вечер сизый, как лежавшие на шкуре гривны, дымок, разделил. Себе и Ингвару большую долю, урманам, старшине и Парамону меньшую, остальным малую. Ингвар что-то ему сказал, и купец, вновь пересчитав, добавил в долю Неждана ещё три рубленых куска.
Брат Парамон тем же вечером своё серебро по куску роздал выведенным из вонючей клети мужикам. А долю Неждана увязал в торбу и уложил под мешки, сказав привычное:
– Тебе первому не спать.
