– Сей – душегуб, убийца и поганый волхв, однако по роду боярин и сейчас имени рода своего не уронил. Указал купцу место, хотя полонён, связан и живёт не своей, а волей его полонивших. Ты по судьбе своей воин, и воля Господня в том, чтоб и ты не только меча со щитом не ронял, но и имени воина. Сказал Павел Апостол: стойкость даёт опытность, а опытность вселяет надежду. Всегда учись, сыне, набирайся опыта, где можно. Учись лучшему, ибо оно от Бога. Худшее от диавола.
Неждан вновь перемялся и осмелился спросить:
– Тать по воле Бога сейчас говорил?
– Тать, сам того не ведая, по воле Господней тебе урок стойкости преподал. За остальное тобой наказан, ибо ты в руце Господней. А ты ведь в ней? – спросил брат Парамон, помолчал и, развернувшись, шагнул обратно к костру, где чему-то смеялся Радим.
Вдоль дороги пошли росчисти. Начали попадаться веси, на которых можно было сторговать яиц и сала у тревожно глядящих на урман мужиков, а потом и селища, где народ глядел смелее, где лаяли псы и дымно пахло хлебом, шерстью и скотиной. И почти в каждом на обоз показывали чуть не пальцем и провожали взглядом, перешёптываясь.
– Люди про тебя бают, – отозвался Годинко, держась за Нежданово стремя, в которое едущий уже верхом Неждан вдел босую ногу. – Сказывают, как ты навь рубил и дубы, на которых чудище лесное гнездо свило, с корнем рвал. А куда урман с крестом тебя ведёт-то?
Неждан поморщился, потрогал коню влажную шею, втянул ноздрями терпкий конский запах и, глянув в спину в чёрной монашеской холстине, как всегда маячившую впереди, буркнул в ответ:
– Сам иду. Не калека.
– Так куда ж?
Куда… Об этот вопрос иной раз Неждан спотыкался, как о камень на дороге. Но обходил, следуя за чёрной спиной, хоть и бывало, что хотелось остановиться и спросить Парамона – куда?! И однажды спросил таково, ответ получив твёрдый, как поднятый с дороги и запущенный в лоб камень:
– К славе Господней.
Озлился тогда, внутренне заклокотал, но слово «слава» всплыло в этом ответе, как наваристый жир всплывает над кашей, и в нём Неждан увидел сапоги себе и Белянке, ещё ленты ей, матери убор, да и отцу, неласковому и холодному, как коряга, что-то. Ибо ему первому и следовало доказать, что от волхвов Неждан и другое имя имеет – Богуслав!
Годинко помолчал ещё у стремени и отстал.
Когда обоз стал у колодца в богатом, со своим тыном, селе, его обступили люди. Кто с хлебом, кто с хмельными медами, кто со связками новых лаптей на обмен или продажу. Синее небо пронзали ласточки, уносясь к своим норкам, исколовшим жёлтый обрыв над медленной лентой речки.
Статный Радим вынул из колодца журавлём полную до краёв бадью и одной рукой, не напрягшись, снял со сруба.
– Сей? Сей, тот самый? – услышал Неждан из толпы, неловко спрыгивая с коня.
Радим расчесал бороду пятернёй и, железно звякнув, горделиво распрямился.
Корявый возница, распрягая лошадь, усмехнулся и, повернув косую бороду, прогудел:
– Сей славен, да не он. Хотя копьё у него поздоровее прочих! – И, похихикивая, подмигнул.
– А сам-то про копьё его откуда знаешь? Как проверил? – послышалось с той стороны, где сгрудились у обоза бабы, и тут же послышался смех.
Возничий плюнул и принялся угрюмо обтирать лошадь. Бабы захихикали сильнее, а один из мужиков поосанистее шикнул им и спросил:
– Неуж из урман кто?
– Не-ет, не из урман, – не торопясь отвечать, протянул обозный.
Мимо прорысил в малиновой, блеснувшей шёлком тафье купец.
– Сей? – не унимался осанистый мужик.
– Сей… Сей – купец новгородский, справную рухлядь зимнюю скупает. Если есть у кого – неси. К нам со своим обозом пристал. И пропал бы с товаром да серебром, если б не наш витязь!
– Да который же? – не выдержал кто-то из баб.
– Кото-орый… – протянул возница.
– Да не томи ты уже, медведь вятский!
Возница насупился, действительно став похожим на медведя, а Годинко, оторвавшись от своей торбы, ткнул пальцем в сторону Неждана, наливавшего в стороне Соловью в ковш воды, и сказал:
– Сей.
– Отрок?! Да он ить босой! – всколыхнулись мужики и зашептали.
Бабы и девки бросали быстрые взгляды на Неждана и тоже шептали что-то друг другу.
– Слава идёт впереди воина, – негромко проговорил брат Парамон, проходя мимо Неждана.
Тот засопел, затоптался, провёл рукой по бородке, посмотрел на свои босые ноги и загородился от толпы конём. Соловей, отнимая от губ ковшик, зажмурил единственный глаз, поджимая губы.
Вечером к обозным кострам мужики из селища подошли с хлебом и печёными яйцами. Тот, что выпытывал возницу, сидел напротив Неждана. Смотрел на него, скрёб висок пальцем и переводил взгляд с седого владимирского старшины на Радима.
– Ты сказать чего хочешь, человече? – бросая скорлупки в огонь, обратился к нему Радим.
Мужик помотал по груди бородой, украдкой взглянул на босые Неждановы ступни и наконец вымолвил:
– Хочу, да не знаю, как к вашему витязю обращаться…
– А ты не бойся! – осклабился Радим, жуя яйцо. – Начни – ох ты гой еси, добрый молодец…
– Погоди, Радим, – прервал старшина. – Что-то тут не досужее.
