За деревьями, там, куда вела дорога, долгой полосой горел закат, жёлтый, посерёдке до белого блеска ясный и текучий, как горячий воск. Под шапкой у Неждана зачесалось. Он, поморщившись, поднял руку унять зуд и подумал, что раз вошь шевельнулась – не помрёт. Спустил ноги на помятую траву, задел Соловья, тот вздрогнул, разлепил теперь тусклый и больной зелёный глаз. По углям в костре бежали огоньки, приплясывали, за ними на седле сидел Радим и совал в руки побулькивающий мех привалившемуся рядом урману. Тот тупо смотрел перед собой и качался, в его мокрой от пивной пены бороде огоньки высвечивали рыжие, сейчас казавшиеся золотыми, толстые волоски. Далее маячили кони и стражник, несло подгоревшей кашей.
Неждан ещё раз посмотрел на Соловья, на связанные ноги в сапогах из жёлтой кожи, которые брат Парамон заворчавшему обозному велел не отбирать, но ярость не всколыхнулась, хотя несколько дней назад был готов отрывать от него куски.
Достал меч и сел обтирать у огня лезвие, тщательно водя по змеистому стальному узору овчинкой мехом внутрь. Бок разодрала саднящая боль.
Брат Парамон подошёл сзади, присел, поворошил палкой угли. За поляной у раздавшейся в озерцо речушкой мерно вечернюю песню завели кряквы, костёр щёлкнул искрой, засмеялся чему-то своему Радим, хлопнув урмана по плечу.
Парамон посмотрел, как розовым светятся на мече отблески пламени, помолчал и произнёс в огонь:
– Ибо мы, ходя во плоти, не по плоти воинствуем. Оружия воинствования нашего не плотские, но сильные Богом на разрушения твердынь; ими ниспровергаем замыслы. – Перевёл взгляд на Неждана и добавил: – Не от множества войска приходит победа на войне, но с неба приходит сила. – Замолчал, вороша угольки, и вдруг спросил: – Тяжела судьба, что взял в руки свои?
Неждан молчал. Руки сами собой перестали протирать лезвие. Поводил головой, опустил лицо к оранжевому огню, вспомнил взлетающие в лесную сырость тяжёлые капли горячей крови, капли, выпущенные вместе с жизнью из тел им, его руками… Его мечом… Перекошенные яростью, страхом, болью лица, крики, свою боль, вонь страха, замешанную на крови, на моче… Неживых, которым падали на бледные лица чёрные погасшие угли от пережжённого для того костра, и рассыпчатую землю могилы… Детские крики и долгий, страшно долгий бабий плач. Так похожий на материнский…
Вопреки обыкновению, не промолчал, вымолвил тихо:
– Тяжела… – Опять замолчал и подумал: – «Претерпевший да спасётся…»
– Αμήν[58], – словно кивнув этой мысли, произнёс брат Парамон.
Вечер за его спиной одел лес в синюю тьму.
Потянулись под скрип колёс и шелест бесконечной листвы дни. Бок Неждана уже зажил, шрам, по бокам красноватый, стянулся тугой лиловой кожей. Но до того один раз Парамон, менявший каждый день повязку и мывший тёплой водой раны Неждану и прочим раненым, позвал к возу Ингвара. Тот подошёл, синими глазами обжёг Нежданов бок, покосился на Соловья и, собрав в кулак заплетённую косой бороду, вместе с братом Парамоном принялся нюхать тогда ещё открытую рану. Покаркал по-урмански и ушёл.
А когда распрягли коней, начали складывать костры и таскать воду к котлам, вернулся с двумя своими урманами.
Неждан, которого то колотило ознобом, то бросало в жар, слезал с воза по нужде сам. Когда вернулся, подволакивая левую ногу, в которую из раны толчками стекала боль, как течёт горячая смола, урмане вдруг сграбастали его и придавили к земле ноги и плечи. Тут же подоспел огромный рябой Радим и взгромоздился сверху, и когда Неждан, несмотря на боль, начал рычать и выворачиваться, забормотал:
– Ты терпи, паря… Рана-то плоха. Воняет.
Парамон задрал Неждану рубаху и не отмочил, как бывало, повязку, а рванул так, что перед глазами у Неждана вновь полыхнуло дикой синью, он зарычал, задёргался. Урмане налегли сильнее, в боку запекло, по нему текло что-то горячее.
– Гниёшь, паря, – рыкнул Радим и разом с урманами вжал ещё сильнее в землю. – Ногу-то мне не отгрызи!
Один из урман, словно поняв, хохотнул.
Из синих кругов, что расходились у бьющегося Неждана перед глазами, возникла заплетённая борода Ингвара и тёмное горлышко маленького меха.
– Öl, – проговорили губы, запрятанные в бороде. – Drekka[59].
– Пей, – послышался голос Парамона.
– Да лей ты ему в пасть! – гаркнул Радим. – Пока он всю землю не сожрал…
Ингвар налил в распяленный, уже начавший исходить пеной воющий рот эля, расплескал, залил глаза, отчего в них защипало. Неждан, плюясь, задёргался сильнее, завыл. На лоб ему твёрдую руку положил брат Парамон, прижал к земле, а Ингвар принялся на лезвии ножа жечь над костром сухой мох и какие-то листья. Они бурели, сворачиваясь и вдруг вспыхнули, превращаясь в огненный пепел. И его, оранжевый и раскалённый, Ингвар всыпал во всю длинную воспалённую рану.
Боль вломилась в Неждана, как зимний буран в избу. Прожгла тело и вышибла изо рта крик.
– Ори! Ори! – рокотал Радим. – А лучше ещё хлебни.
– Пей, – спокойно приказал Парамон и наклонил горлышко меха над ртом.
