Мужик кивнул и, смотря теперь только на старшину, в котором наконец нашёл главного, понизив голос, ткнул пальцем на воз, где, свернувшись, уже связанный лежал Соловей.
– Знаем, кого везёте… – зашептал он. – Как бы беды не вышло…
– Ты, пёс, что понёс? – переставая чистить второе яйцо, приподнялся Радим.
– Сядь! – гаркнул на него старшина. – А ты, человече, погоди баять. Годинко, ищи урмана и сюда зови!
– Ингвара? – вскинулся Годинко.
– Нашего! На что мне Ингвар тот?!
Брат Парамон подошёл не сразу. Но когда пришёл, сел, обвёл ледяными, как вода, глазами каждого, задержал взгляд на главном и вдруг велел говорить так властно, что мужик встал и поклонился:
– Господине, мы у дороги тут торг ведём со всяким проезжим. С людьми разных языков. И меря тут бывала, и сего, – мужик опять ткнул в сторону воза с Соловьём, – видывали. Знаем, кто он. Но сам с нами торг не вёл, с хазарами проезжал и со своими воями. Людишки его торговали нам готовое платье, а иной раз и сапоги… – Мужик перевёл взгляд на Неждана.
– Вы что, псы! – опять рванулся вскочить Радим. – С татями торговали?! Они народу перегубили, продали…
Теперь Радима удержал брат Парамон, безмолвно воздев ладонь и веля мужику продолжать.
Тот засопел, переглянулся со своими, глянул на Радима и продолжил:
– Кабы знали…
– А и знали мы всё! – отозвался вдруг другой, ровноволосый и седоватый. – В крови, хоть и застиранной, холстины люди его за четверть меры зерна отдавали! А это сколько на порты надо льна собрать, вымочить, истрепать, спрясть, соткать да выбелить?! Вот и брали!
– Да вы кровоядцы! – не выдержал Радим и опять вскочил, сжимая кулаки.
– А ты нас не зазорь[60]! – встал перед ним ровноволосый. – Мы от нивы живём…
– За то, что татям попускали вершить злодеяния, – ровно отозвался Парамон, – перед Богом ответите.
– А и богами не стращай! – не унялся мужик. – Зазорят нас… Ответ перед одним у другого отмолим!
– Скольким бы ни молился, ответ перед единым Богом держать будешь. Это всё, что сказать хотели нам, добрые люди?
Осанистый мужик дёрнул своего односельчанина за полу и, поскрёбывая висок, сказал:
– Хазары, что с этим бывали тут, всегда одни и те же. Два дня назад тут проехали. Приметные они, не спутать. Коней напоили и дальше ушли. А с ними и ближник его – мерянин. У него штаны синие.
Обозный старшина поглядел на Парамона и, сплюнув, вымолвил:
– Так вот что он на лес-то зыркал! И слушал всё, слушал, как птички пересвистываются!
Парамон встал, поклонился селянам, говоря:
– Господь не забудет вам добрых дел, но не попустит и злых.
А потом повернулся к затихшему у плеча возницы Годинко и велел привести Ингвара.
Осанистый селянин встал и сказал:
– Только вот что. Мы за своим тыном вам отсидеться не дадим. До черниговских ворот три дня. Если тут сядете в осаду, нам всё селище хазары с его ближниками разорят и выжгут. А этот ещё и волхв тёмный, вы его хоть, глаза лишив, в чарах уполовинили, да силы его детей и скот извести хватит… Нет у нас от него оберегов. Княжьи монахи капища порушили…
Ровноволосый тоже встал, за ним поднялись остальные.
– Завтра с зарёй и трогайтесь. Да не обессудьте…
На этот раз Радим взвился, оттолкнув руку старшины и отбросив недоеденное яйцо, заорал, сжав кулаки:
– Так вы сами тати и есть! Псы! Тыном огородились! А остальное пусть гибнет!
– А ты горло-то не дери, обозный! – не отступил мужик. – Ты проехал, только пыль взбил! А у нас детей мал-мала да нива! Да и витязь ваш, – тут он посмотрел сверху на Неждана, – лапотник вятский!
Радим вытаращил глаза, так что побитое оспой лицо налилось кровью, а брат Парамон, не поднимаясь, ещё раз оглядел каждого из сельских и ровно сказал Радиму:
– Не кори слабых за бессилие, кори за слабость сильного. А вы ступайте. На заре уйдём.
А потом повернул к Неждану рассечённое страшным шрамом лицо и произнёс:
– Видишь, какова Русь? Стоит с людьми, селищами и нивой, а пуста.
Осанистый ещё поклонился и ушёл со своими мужиками к огонькам и избам, у которых брехали псы.
К владимирскому костру подошли Ингвар и купец.
– Нам нужно остаться, – горячо рубил воздух рукой купец.
Владимирский старшина кивал головой, Парамон, закончив переводить Ингвару, склонившему круглый лоб над углями, ответил:
– Остаться не можем, на местных людей надежды нет.
Ингвар что-то сказал ему по-урмански, Парамон покивал.
– Дозволь сказать, брате Парамоне. – Неждан вдруг поднял руку.
Парамон кивнул.
– А на что оставаться? – спросил тогда у всех Неждан.
Радим, подняв брови и скребя бороду, уставился на него как на несмышлёныша, старшина, поворчав, плюнул, а купец отмахнулся как от комара, лишь Парамон и Ингвар смотрели заинтересованно.
