Раздался свист, тонкий, переливчатый, страшный. Годинко, как в мороке, водил глазами. Лошади приседали, топтались, кричал, строя людей, владимирский старшина. Годинко встретился взглядом с Соловьём, его единственный глаз светился змеиным зелёным торжеством, а рот кривился злой усмешкой. В воз ударила одна стрела, другая. Соловей сжал, разжал губы, облизал языком, набрал в стянутую верёвками грудь воздух, и вдруг под воз ему в лоб быстро ткнул тёмный конец посоха. Глаз Соловья закатился, а Годинко услыхал над ухом спокойный голос брата Парамона:
– Щит подвысь и не в землю гляди.
И морок словно спал. Годинко заорал, выпростался из корявых пальцев бухнувшегося на колени Сивко и, перехватив потной ладонью сулицу, выставив щит, побежал за ринувшимся к избам Нежданом.
– Куда?! Куда?! – кричал Сивко.
В щит что-то сильно ткнуло, так что он запнулся, но, заорав пуще прежнего, побежал вновь туда, где мелькала некрашеная рубаха Неждана.
Неждан словно сквозь синюю мглу видел, как урмане втроём ввалились в ворота справа, там раздались крики и лязг железа. Метнулся влево, толкнул приоткрытую створку других ворот и, не думая, резко присел. Над головой хищно пропела стрела. Он бросился в сторону, потом к крыльцу, пихнул дверь, из неё, загудев, вылетели ещё две стрелы. Заревев, впрыгнул в избу и, больно ударившись коленом, полетел на утоптанный земляной пол, запнувшись о поставленную поперёк лавку. Зарычав на боль, на падение, перекатился на спину. Сверху падало острое длинное неминуемое железо. Неждан заревел ещё сильнее, выплёвывая ему навстречу ярость и пену! Но железо вдруг отклонилось, блеснув в задымлённой полутьме, а через Неждана перелетел кто-то и, визжа, тыкал, тыкал сулицей в оседающее тёмное тело.
Вскочив, Неждан в ярости обвёл избу глазами. Годинко!
Годинко, захлёбываясь слезами и соплями, забрызганный чужой кровью, уже не визжа, а почти плача, колол дёргающегося чернявого, распластанного на полу человека. Завоняло дерьмом. Справа на Неждана, воя, полетел кто-то ещё. Коротко вскинув хищный меч, Неждан почти рубанул сверху вниз, чтобы развалить от плеча до бедра, выпустить кровь и дать мечу упиться забранной жизнью… Но сквозь синюю, как стужа, как безжалостный дикий мороз, неистовость, словно сквозь лёд, рассмотрел растрёпанную, мелькнувшую в жидком свете сволоченного оконца косу, разорванную на груди сорочку, опухшее от побоев лицо и серые, серые, как у Белянки, распахнутые от страха, полные мольбы глаза и отвёл удар. Меч недовольно скрежетнул по полу, а девка, налетев на грудь Неждана, со всхлипом осела у ног. Но тут же за ней слева в лицо полетел топор. Неждан присел и, приподняв остриё, прыгнул через цепляющуюся в ужасе за рубаху девку вперёд. Достал, завалил ещё одного чернявого и провернул в его животе меч, ещё, ещё! И, стоя на коленях над ним, скрючившимся и воющим, зарычал, роняя пену ему на проступающую сквозь стёганку кровь.
Девка, воя, отползала к двери. За ней на двор, в свет вывалился Годинко, не чующий в ходящих ходуном, липких от крови руках ни сулицы, ни щита с торчащим обломком стрелы. Неждан, обуянный яростью, выскочил вслед.
С улицы неслись крики, лязг, слышалось, как ревел, обзывая кого-то псами, Радим. Неждан ринулся туда, вытянув руку с мечом, и трясущемуся Годинко показалось, что это меч, меч его тянет вперёд – тянет убивать.
Плача, девка на четвереньках поползла к запертому овину, раздёрганная коса волочилась по пыли. Годинко зачем-то шагнул за ней, а она, заходясь плачем, билась в овинные, подпёртые колом ворота и тонко кричала.
Годинко ногой выбил кол, створка растворилась, из неё вывалился связанный мужик, за его спиной причитала баба и плакал малец.
Годинко развязал мужика, девка бросилась к нему на грудь, зарылась лицом в бороду, по которой потекли его слёзы, а он заскорузлыми руками прижал её к себе, бессмысленно и пусто повторяя:
– Доня моя, доня…
Годинко выскочил со двора.
– Куда! Пёсье мясо! – заорал на него уже спешившийся Радим, бегущий с копьём в глубь селища, оттолкнул плечом и, ревя, понёсся дальше.
Годинко отлетел к стене, ударился так, что перехватило дыхание.
– За нами! За нами вставай! – гаркнул на него старшина, ведший пятерых стражников, перегородивших щитами улицу.
Подняв всё ещё трясущейся рукой щит, Годинко пристроился сзади. Они не миновали и одного двора, как самый левый из стражи охнул и выронил топор. Из плеча у него торчала длинная стрела.
– Под стреху, вправо! Хазарин с крыши бьёт! – проорал старшина.
Стражники сгрудились под стрехой, бессмысленно таращась и выставив щиты и топоры в сторону узкой улицы, где извивался в пыли их раненый.
– Спину мне прикройте кто! – гаркнул старшина и, отпустив щит, метнулся из-под стрехи.
Стража затопталась на месте, а Годинко вдруг бросился вперёд и, разворачиваясь, поднял щит, в него тут же ударило так сильно, что тёмное железное жало стрелы выскочило из доски, выбив щепу.
