Копья положили рядом, поперёк перекрыли досками и покрыли плащом. Урмане переложили Ингвара на плащ. Он дёрнулся, сжал меч сильнее, из невольно открывшегося рта на заплетённую в косу бороду плеснула розовая слюна.
Радим и урмане встали у концов копий. Неждан выдохнул, оторвал спину от колеса, поднялся. В ноге дёргалась боль.
– А снесёшь? – спросил старшина.
Неждан кивнул.
– И я пойду! – неожиданно для самого себя вдруг сипло выкрикнул Годинко и осёкся.
– Куда? Щучья твоя голова… – заворчал на него возница.
– Пусть идёт, – промолвил Парамон. – Раз решил идти до конца.
Вокруг столпилась стража и обозные, из улицы выглядывали выпущенные из хлевов и подклетей напуганные мужики. Небо всё так же чертили и чертили ласточки, словно и не было под ними ни крови, ни криков и не лежали сейчас мёртвые.
– Ворота откройте! – выкрикнул старшина. – Дурни!
У реки кивнувшему Ингвару, пряча слёзы, задеревеневшими пальцами перерезал горло Акке, сын Вегарда. Неждан стоял над ним и над Гуди – вторым урманом, который, припав на колено, сжимал пальцы Ингвара на рукояти меча, пока у того не потускнело отражённое в глазах небо. Парамон стоял в стороне, между Радимом и Годинко.
Тело, завернув в плащ с мечом и кольчугой, положили в длинную яму. Неждан вспомнил могилу под камнем и мёртвого витязя, у которого взял меч. Ему показалось, что это было давно, что не одна прошла жизнь.
Засыпали землёй. А потом собрали на берегу камни и обложили могилу так, что получилась как будто лодка.
Парамон дольше всех простоял над могилой, смотря на текущую реку. Губы его на сей раз не шевелились. Шевелились только глаза на рассечённом давним шрамом лице, словно текли в них какие-то воспоминания… Или это отражалась студёная, как его взгляд, вода текучей реки…
Неждан сидел у воза. Колено ныло, в голове было пусто. Косолапый Сивко обтирал кобылу рогожей, пришёптывая ей, словно не было никакого побоища, словно в стороне не лежали, остывая, тела, бывшие ещё сегодня горячими и быстрыми людьми. Пусть и вражьими, но живыми людьми. А теперь по ним ползали мухи. Неждан отвернулся.
Осмелев, местные мужики приволокли ещё одного, истерзанного, в синих, заляпанных кровью портах. Соловей завозился под возом, побормотал по-мерянски и закрыл глаз.
– Кабы знать, господине… – сокрушались мужики, топчась перед купцом и старшиной, за которыми возвышался Радим. – Сего задавили миром, а другой ушёл. Да не хазарского роду и не таков, как этот, наш – северский… Пеший, через тын ушёл. Да где по рощам искать?..
– А что, – спросил купец, вдруг уставившись на плюгавого мужичонку в крашенной крапивой зеленоватой рубахе, – тати все конны были?
Мужик дёрнул под бородёнкой кадыком и перевёл взгляд на стоящего рядом кряжистого, дородного старика, подвязанного цветной плетёной подпояской. Купец шагнул вперёд и быстро крикнул:
– Тебя спрашиваю! Чего на сторону зыркаешь?!
– Так конны… – залепетал мужичонка. – Хазаре ить…
– А кони где? Сбруя? – сощурив быстрые глаза, наступал купец.
Старик шагнул пузом вперёд и, глядя из-под кустистых бровей, загудел:
– Ты вот что, господине, коней тех не замай! – За его спиной согласно загомонили мужики. – Бессонов двор без кормильца остался. Девкам скольким позор учинили те хазаре! Сколь припасу извели?! Да и не твои мы холопья!
Он потеребил ножик, свисавший с подпояски в деревянных гладких ножнах:
– Мы люди свободные.
– Так вас, псов, – влез Радим, – мы, мы от тех хазар освободили!
– А ты, вой[64], на меня не реви! – гаркнул, задирая торчком бороду, старик. – Как бы не вы, так хазар, может быть, и не было! Или рубить будешь?!
К гомонящей толпе подступили урмане, подошёл брат Парамон. Обвёл всех взглядом с рассечённого лица и ровно промолвил:
– Коней возьмёте. Сбрую и всё оружие от хазар, какое ещё осталось, снесёте на возы. Мёртвых похороните, где укажу.
И, больше не говоря, ушёл.
Вечереющее небо поднялось дыбом, облака встали на его краю, как кони, – крутыми, выпуклыми грудями и пламенели от низко опустившегося солнца. С реки потянуло холодом. У Неждана озябли ноги. С подводой, на которой селяне увезли тряские тела хазар, хоронить подальше, вернулся брат Парамон. Из деревни принесли хлеба, яйца и меха с брагой, от неё терпко разило кожей и сивым хмелем. На обмен селяне ничего не спросили.
Урмане стояли в стороне, тесно склонив головы, и говорили друг с другом. Соловья уже взгромоздили на воз. Рядом с ним сидел Годинко, под его мягкую бородку сбегали со щёк две очерствевшие складки.
Один из урман поковырялся в новгородском возу и вытянул пару низких жёлтых сапог с острыми носками, с каблуками. Протянул Неждану. Тот глянул в синие под рыжими бровями глаза, потёр ногой о ногу и помотал головой. Урман кивнул, пожал плечами, отошёл.
