Радим принял на всё ещё зажатое в руке полено удар и ткнул обухом противнику в лицо, ломая нос и кроша зубы, а когда тот невольно отступил, бросил полено и, подняв топор двумя рукам, хакнув, обрушил удар сверху, словно рубил у себя на подворье сучковатую колоду и сам, тяжело дыша, осел у дёргающего ногой тела.
Оставшийся хазарин, шипя и оскалившись, дико водил глазами. Отступая, выставил перед собой щит и саблю.
Вдруг в ворота вошёл мужик. Его огромные, заскорузлые от плуга руки торчали из рукавов некрашеной рубахи. Повёл головой, словно ища что-то остановившимися глазами, и Годинко узнал того самого, которого развязал у овина, того, у кого на груди билась и рыдала давешняя девка.
Мужик медленно обошёл урман, уже стоящего, опираясь о меч, Неждана, обвёл двор взглядом, скользнул по сипящему Радиму, по мёртвым и, зацепившись глазами за пятящегося хазарина, как цепляется за корягу унесённая лодка, внезапно бросился на него сбоку, растопырив огромные кривые пальцы.
Годинко дёрнулся было вперёд – что-то сделать, помочь! Хазарин без замаха, коротко всадил клинок мужику в подреберье, но отступить и выпростать саблю не успел.
Всей тяжестью огромного, натруженного в пахоте и работах тела мужик, нанизался на остриё и, дотянувшись задубелыми пальцами, сжал хазарину горло вместе с бородой, увлёк наземь и душил, даже умерев. Без звука заливая кровью чужой двор, душил, пока враг не захрипел, плюясь и клокоча.
– Эвон как… – прохрипел Радим.
Один из урман вырвал из уха у посиневшего хазарина серьгу и оттащил от него мёртвого, другой молча принялся обшаривать тела.
– Ингвар? – спросил Неждан, у которого кишки словно сжала чудовищная рука и перед глазами плясали круги.
Урман распрямился, качнул головой и показал в сторону, где у колодца стоял обоз.
Перед обозом распоряжался запаренный старшина, на земле, в пыли, уже лежало несколько тел. Над ними собирались блестящие мухи.
– Побитых татей сюда всех волоките! Наши кто убит? Кто ранен – туда, к колодцу. Радима видел кто?! – шумел он.
По едва голубому небу легко пробежало зыбкое облако, пронося над возами прозрачную сень. Воняло лошадиной мочой, кровью и потом от стражи и обозных. Раненых было трое.
Брат Парамон, чёрный, как птица, наклонялся от одного к другому. Неждан приковылял поближе и сел, привалившись спиной к колесу. Парамон оглянулся, осмотрел кровь на волосах, портах, рубахе, заглянул в глаза и повернулся к лежащему навзничь Ингвару, в головах которого таращился и переминался купец.
На каменный, в испарине лоб Ингвара налипли волосы. Губы сжались под бородой до белизны, и до белизны были сжаты на рукояти меча пальцы. Из живота, пробив кольчугу, торчала длинная стрела с рябым оперением.
– Сделал, вот, сделал… – корявый возница, тряся бородой, торопливо совал Парамону плошку с раздавленной в кашу, пахучей до вони луковицей.
Парамон пальцем выкинул из плошки почти треть, налил воды, покрутил, мешая, выкинул ещё, долил опять воды и, подняв дёрнувшемуся Ингвару голову, поднёс плошку к губам. Тот отпил, отвернул голову, Парамон заставил пить ещё. Ингвар хлебнул и опять, сжав губы, закрыл глаза. Урмане, бросив раздетый до портов босой труп хазарина в стороне, подошли и склонились над ними. Годинко, сжимая двумя руками топор, стоял рядом. Приковылял побитый, выдернувший из забора своё копьё Радим.
Парамон омыл ему неглубокие, но многие раны и склонился над животом Ингвара. Принюхался, как собака. Ингвар, открыв воспалённые глаза, не отрываясь смотрел на него.
– Волхвует! – выдохнул шёпотом Годинко над ухом Неждана.
– Дыру он в брюхе нюхает, – прохрипел Радим.
Парамон поднял голову, сначала посмотрел Ингвару в глаза и потом заговорил по-урмански. Один из урман встал рядом на колени, принюхался, склонившись, и, разгибаясь, провёл по бороде рукой.
Ингвар слегка приподнял брови, глядя только на Парамона, тот, не отрывая взгляда, молча качнул головой. Купец отбежал зачем-то к возам. Не добежал. Вернулся.
– И чего это, дядько? – опять выдохнул Годинко, отпустил топор и вцепился в Нежданово плечо.
– Луком из брюха воняет, – ответил Радим. – Стало быть, в серёдке стрела. С такой дырой не живут. Отвоевался Ингвар наш. Помирать в криках будет… Я раз такую смерть слыхивал…
– Так он урман же…
– А урмане что, не люди? – заворчал возница. – Как и все мрут.
Ингвар закрыл глаза, открыл и, вздрагивая, тихо заговорил по-урмански. Урмане кивали бородами, купец хватал рукой то тафью, то свою бороду. Парамон слушал не шевелясь, один раз только посмотрел на Неждана, когда Ингвар показал на него глазами.
– Чего он? – просипел Радим.
– Много чего! – с досадой брякнул купец.
– Умирать решил сейчас, – прервал Парамон.
Один из урман отошёл и вернулся с обозным копьём, с ним подошёл старшина. Второй заговорил, показывая Радиму на его копьё, оглянулся на Парамона, на купца.
– Копье у тебя просит, – встрял купец.
– Уж понял на что, – ответил Радим и кряхтя встал.
