Обозный Сивко развёл большой костёр, на котором уже грелся горшок. Купец пересчитал сёдла, уздечки и хлопнул пузатого старика по ладони. На западе небо густо темнело, фыркнула ведомая на реку обозная лошадка. Парамон подсел к костру и каркнул по-урмански. Купец глянул на двинувшихся урман и тоже подошёл. Подошли старшина с Радимом. Стража и те обозные, что не ушли с лошадьми на луга, сгрудились у огня.
Урман, что уронил над Ингваром слезу у реки – Акке, в самый большой, найденный на возах ковш вылил из меха брагу. Встал над костром, поднял ковш над расчёсанной головой и заговорил, другой – Гуди, стоял рядом не шевелясь, смотрел на огонь.
Брат Парамон тоже встал, за ним встал и Неждан. Глянув на них, с воза соскочил Годинко и распрямился Радим.
Акке заговорил.
– Он что? – шепнул Годинко.
– Тризну[65] творит, – ответил старшина. – По Ингвару, вождь он их был. Новгородские сказывали, что сын боярина урманского, да без земли остался – братья старшие всё под себя подгребли. А из людей с ним только эти двое согласились славы добывать у великого князя в Киеве. Остальные, что были с ним, на другие посулы повелись. Вот он к купцу в обоз охранником и нанялся.
Акке закончил, отхлебнул из ковша, передал Гуди. Тот так же, сначала подняв над головой, отпил, потом провёл взглядом по лицам, на которые пламя и сумерки бросали то свет, то тени, и отдал чашу брату Парамону. Он молча принял и, намочив в браге седые концы рыжеватых усов, протянул Неждану. Неждан хлебнул кислую густую жидкость, и она, уколов нёбо, шибанув в нос, покатилась по кишкам вниз. Отдал старшине. Старшина, принимая, пригладил усы, приложился, передал Радиму. Как и урмане, Радим поднял ковш и только потом сделал длинный глоток и вдруг, развернувшись, ткнул плеснувший ковш в руки Годинко. Тот даже вздрогнул. Но отхлебнул, брага, качнувшись, намочила нос.
Когда ковш, пройдя круг, опорожнился, урмане встали плечом к плечу, и Акке заговорил снова.
Купец напрягся, вышел вперёд и начал на его слова выговаривать по-урмански. Урмане молчали, как деревянные, тогда купец заговорил жарче и даже взмахнул рукой.
– Чего они? – подался вперёд Радим. – Делят чего?
– Хотят уйти из-под купца, – перевёл Парамон, – с ним нет удачи.
– А он что? – вопросил старшина.
– Говорит, что им серебром за охрану заплачено.
– Пору-убят пса… – протянул Радим с тихим удовлетворением.
Но Акке, не меняясь в лице, отвязал от пояса кошель и молча бросил купцу под ноги. За ним кошель бросил Гуди.
Купец поперхнулся словом, зыркнул так, что треснувший искрой костёр блеснул в очах, но серебро поднял. А Акке развернулся к Неждану и, на купца более не глядя, теперь прямо говорил ему.
Парамон глубоко вздохнул дважды, прикрыл глаза, опустил голову, но тут же поднял и, освещённый пламенем, сказал:
– Ингвар ушёл. Они готовы принести клятву на мече тому, кто и в несмелом, – он вдруг указал на Годинко, – способен будить ярость битвы. Тебе, Неждан.
Неждан решил, что послышалось. Ему?! Мальчишке с едва видимой бородой, битому отцом за бессилие ног, ещё лето назад презираемому сверстниками? Ему вслед плевали от беды соседи! Ему?! Урмане?
Он затоптался, заскрёб затылок. Ноги дрогнули, жуткий синий зверь колыхнулся в животе, захолодел там, и от этого поползли мурашки.
Акке молча ждал.
– Ты готов? – спросил брат Парамон, пытливо глядя в очи.
Неждан сглотнул. Ждали урмане, ждал Парамон, огонь отражался в его глазах, их не согревая. Неждан сглотнул ещё раз, за спиной пыхтел Радим, перед лицом билось и трещало пламя. Неждан кивнул ставшей враз тяжелее снежного кома головой.
– Так тому и быть. Всё в руце Господней, – тихо промолвил Парамон и громче добавил: – Выйди вперёд, обнажи меч.
Неждан выпростал уже очищенный и натёртый клинок, тот светился, не хищно, а масляно, словно ухмыляясь.
Акке шагнул навстречу, сложил ладони на рукояти.
– Положи свои руки на его, – подсказал Парамон.
Неждан исполнил. Акке заговорил, глядя в глаза, закончил, склонил голову и отошёл, на его место шагнул Гуди. Проделал то же. Толпа позади и по краям негромко гудела. И вдруг, протиснувшись из-за Радима, к огню выбрался Годинко.
– Я! Я тоже! – жарко выпалил он.
Толпа стихла, только бурчал что-то косолапый возница.
Радим вытаращился и распялил щербатый рот.
– Что таращишься, он свободный человек, – пожал старшина плечами.
– Ты понимаешь, – спросил брат Парамон, – что должен будешь идти с этими людьми до конца?
– Пойду, – твёрдо сказал бледный Годинко и стиснул шершавую горячую рукоять меча, чувствуя, как сверху легли жёсткие Неждановы руки.
Когда Годинко поднялся с колена, Неждан, сам не зная зачем, покопался на возу в своей торбе и вытащил туго замотанное серебро, что дал купец после побоища на Соловьиной усадьбе. Вытянул три браслета и, вернувшись к костру, протянул урманам и Годинко.
Купец стрельнул глазами, Сивко-возчик затряс кособокой бородой. Парамон смотрел безмолвно, урмане переглянулись, Годинко только хлопнул глазами.
