– А что не всё?! – не отступал старшина. – Не твой человек нас на татей повёл! Нашего обоза!..
– Одним обозом идём! – не остался в долгу купец. – Да моих вон сколько, да урман трое!
– Двое! – рявкнул старшина. – Да и те не твои!
– Когда бились, мои были! – зло ответил купец.
– Как?! За что они бились, не отдашь? Жила!
К ним молча зашагал Неждан, брат Парамон пошёл следом. Неждан стал и сбоку смотрел на купца синими глазами, не говоря.
– Что?! – не выдержал купец, но не попятился, задрал бородку.
Неждан так же молчал.
– Ну?! – наконец воскликнул купец и перемялся с ноги на ногу.
Парамон наблюдал чуть в стороне.
Неждан помолчал ещё, подождал, пока купец не перемялся ещё раз, и сказал:
– Как доли прикинул? Разложи.
– Да уж разложено, всё за возом.
Неждан шагнул туда, старшина сплюнул.
На земле в ряд лежали сёдла, уздечки с медным убором, круглые маленькие щиты, короткие распущенные выгнутые луки, топорщились в тулах[72] длинные стрелы с рябыми перьями. Кучей лежали стёганки на конском волосе, две были обшиты бронзовыми бляшками. Пояса с убором из раковин. Ножи, топорики на длинных рукоятях, странные, чуть загнутые хазарские мечи числом пять и короткая, гладкая от множества прикосновений палка с ребристым навершием из тусклой бронзы положены были отдельно.
– Ты смотри, как на торжище раскинул, – буркнул Радим.
– Вот, – заговорил купец, закладывая за поясок руку, – то – наше, то – ваше. Так по Правде.
– Так по Правде, – повторил Неждан негромко.
Старшина заворочал головой и засопел.
– По Правде так, – добавил Неждан. – По Правде долю малую и возьмём.
Старшина засопел ещё громче, открыл было рот, но Неждан всё так же тихо продолжил:
– Только по той же Правде малой долей возьмём, что приглянется.
Старшина сощурился и ухмыльнулся.
Купец было вскинул руки, на него надвинулся Радим и два подошедших урмана, за их спинами замаячил Годинко. Подтянулись новгородцы. Парамон всё так же молча наблюдал.
Купец заводил глазами, пробежался по лицам, наткнулся на Нежданов неподвижный взгляд и вдруг выкрикнул:
– А бери! Живоглот!
– Дядько, – обратился Неждан к старшине, – отбери, что страже надлежит.
Старшина гмыкнул в бороду, провёл по ней рукой и сказал:
– Я Правды не рушу. Тебе первому брать.
Неждан кивнул и повернулся к урманам и Годинко:
– Что потребно, возьмите.
Урмане поняли, вышли вперёд, прошлись. Оценивая, Акке покрутил топорик в руке, осмотрел пояс, взял. Гуди поднял стёганку, звякнул медными бляхами, взял другой топор, искривлённый нож, сапоги. Отступил к Годинко, заухмылялся и впихнул ему всё это кучей в руки:
– Þetta er litli bróðir þinn, taktu það![73]
– Мы своё взяли, – сказал Неждан и пошёл к возу, где всё так же связанный лежал Соловей.
Старшина ещё поругался с купцом, отобрал несколько сёдел и поясов, да Радим взял искривлённый меч. Купец, тая в бородке довольную ухмылку, велел перенести остаток на воз.
– Себе не взял ничего. Почему? – спросил Парамон, вышагивая, когда обоз тронулся из ворот селища.
Неждан помолчал и, смотря на могилу, где светлели над Ингваром камни, сложенные лодкой, ответил:
– Я всё имею.
– О других думал?
Неждан промолчал. Да и как бы он взял из и без того малой доли лучшее? А людям если бы не достало?
Парамон подождал и спросил ещё:
– Тяжко, сыне?
Неждан поправил привычно лежащий на плече меч, посмотрел на потеющего в хазарской стёганке, обвешанного ножами, но бодро шагающего в сапогах Годинко, на похохатывающих урман, когда Годинко коряво повторял за ними слова их речи, на посеревшую под серым небом реку и ответил:
– Тяжко. – Помолчал мгновение и добавил: – Отче.
Парамон от этого слова вздрогнул и, кладя на Неждану плечо, свободное от меча, руку, отозвался:
– Господь не оставит.
Чернигов темнел стенами, дымил и был огромен. Из него, в него текли люди. На Десне, тёмно-синей под хмурым небом, качались ладьи. Урмане и даже брат Парамон разглядывали их дольше, чем серые от непогод брёвна стен и башен. Город пах съестным, вонял скотом, людьми и кожевнями. Гудел голосами, визжал колёсами – говорил долгим глухим голосом посадов и улиц.
Ни новгородский обоз, ни владимирский в ворота не въехал. Чтоб не платить, встали чуть дальше пристани, за которой выше по реке белили длинные холсты, их потрёпывал ветер.
Подошла стража, купец и старшина поговорили с темнобородым стражником, сунули в руку, потом велели распрягать и жечь костры. Наметился дождь.
Неждан озяб на влажном ветру, колыхнувшем на дальнем берегу ивы, обул лапти. Парамон ушёл в город. Урмане и с ними Годинко ходили по пристани. Нюхали, как пахнет от ладей смолой, дёгтем, мокрой шерстью от набрякших парусов.
Быстроглазые мужики в плетёных коробах ходко принесли печёную рыбу, хлеба и булькающие мехи.
Радим сидел под провисшей, натянутой на палки рогожей. Связанный по ногам, рядом сидел бурый измятый Соловей. Посеялись первые мелкие капли, сильнее завоняло конями. Обозные, кто в разбухших лаптях, кто в поршнях, кто босой, возились с лошадьми.
Радим отхлебнул из меха, пожевал губами, отхлебнул ещё, ткнул мех Соловью в связанные впереди руки и, глядя на поколотую дождём реку, сказал:
