– Баба была как-то у меня, как речка сейчас – рябая.
Соловей молча приложился к меху, передал обратно.
Дым костра был тяжёл, дождь придавил его и продавил рогожу, с неё падали вязкие капли, от места, где желтел досками недостроенный струг, весело пахнуло свежей древесиной.
– Спать буду, – выуживая вошь из бороды, провозгласил Радим.
Неждан услыхал, пошёл под рогожку и сел напротив Соловья, тот безучастно скользнул по нему глазом и, завалившись на бок, стал смотреть на реку, над которой колыхала мутное чрево туча. Его пустая глазница сочилась белёсой слезой. Неждан поёжился на ветру.
От причала, уверенный, ставший будто выше на голову, шёл с мехом в руках Годинко, вокруг него толклись какие-то мужики в тёмных от дождя шапках.
– Куда урман, – самодовольно выговаривал Годинко, – наш я, славянского роду. Урман мне за побратима. Так-то.
– Что, разом грабите? – не без злобы спросил кто-то из мужиков.
Годинко смешался, сделал шаг, топор, свисавший с кольца на поясе, стукнул его по ноге, это придало уверенности. И, кладя на топор руку, не обернувшись, Годинко запальчиво ответил:
– Грабите? Да кабы не мы с побратимами и наш старшой – воин, каких свет не знал, – вас бы уже хазары жгли!
– Город?!
– А может, и город! И посады! Мы, вишь, их остановили в селище недалёком! – Годинко хлебнул из меха.
– Дай хлебнуть-то? – пропел кто-то из мужиков.
– А на! Все пейте! На всех куплю! Мы как тьму хазар побили, беду от вас отвели, взяли с них! Да что хазаре! Наш старшой Соловья полонил! Боярина мерянского, волхва! Он навь на нас насылал, зверей, да наш-то его руками свернул!
– Да врёшь ты!
– Кто врёт?! – крикнул Годинко. – Иди, борода, посмотри! Наши пораненные за вас кровь лили, чтоб вы, лапти, тут лиха не знали! А не веришь, так мех отдай! Я нашим снесу.
Чтоб не отдавать мех, мужики поверили. И с каждым глотком верили сильнее, и, как в огонь масла, подливал Годинко в их головы всё новые подробности, сам веря в то, что слетало с языка. И они понесли эту хмельную веру по посадам. А Годинко, когда дошёл до промокших владимирских возов, был пьян от того, во что сам поверил, и от браги так, что, грузно сев рядом с храпящим Радимом, не чувствовал, как льётся за шиворот холодная небесная вода с провисшей рогожи.
– Тьфу! – разгоняя в отсыревших поленьях жар, плюнул косолапый возница. – Спать вались, щучья голова.
Годинко глянул на него мутно, захотел встать.
– Спи, – ровно сказал Неждан и глянул синими ледяными глазами.
Годинко кивнул и послушно привалился к Радиму.
Успокоенная дождём река текла размеренно и не тяжело. Потоптанная земля размокла, стала липкой, приставала к сапогам, словно желая удержать любой шаг, сделать его равным своей вечности, мерности реки и неторопливости долгого дождя.
Из большой каменной церкви, в которой смешались запахи холодной извести, продрогшего ладана и воска, брат Парамон вышел после того, как поговорил с крючконосым, смуглым и морщинистым, словно кора, протоиереем из болгар.
Рождённые долгим разговором острые слова, вылетавшие из седой, как облако, бороды, протоиерей записал на пергаментном куске, и его теперь нёс Парамон на груди, запрятанным в трубку из толстой кожи. Сквозь народ, сквозь вонь, дымы и дождь, по улицам, где-то раздавленным ногами и копытами в слякоть, где-то укрытым разбухшими деревянными плахами, вышел к речным воротам.
Заставив ступить в чёрную лужу, его обогнали три конных в наборных поясах. Мелькнула богатая бобровая опушка их плащей и серебряные бляшки на уздах. За ними шагал, железно бряцая и скрипя сырыми ремнями, полдесяток воинов в кожаных доспехах, рослых и несхожих оружием и статью с городской стражей. Вёл их полусотский[74] с медвежьими глазами и твёрдой короткой бородой из спутанных толстых волос.
– Из детинца…[75] – услышал Парамон за спиной.
Плюгавый мужичонка, облепленный рыбьей чешуёй, вжал голову в узкие плечи.
– Страшишься? – спросил, обернувшись к нему, Парамон. – Неправду сделал?
Мужичонка отступил на шаг глубже в лужу.
– А им и без неправды лучше не попадаться, – бесстрашно ответил огромный вонючий кожемяка. – Мстивой, что их повёл, – зверь.
– Не боишься таково говорить? – спросил Парамон.
Кожемяка повёл налитыми выпуклыми под промокшей рубахой плечами и, бесстрашно глядя в глаза, ответил:
– А мне почто пугаться? Такова по всем посадам у него слава. А один на один я его заломаю. Только один не ходит.
Парамон шагнул к воротам. Под забралом к нему тянули чёрные ладони измождённые бурые калеки.
Конные и полдесяток, чавкая в бессильной удержать их шаг земле, повернули к дымам, чадящим над владимирским и новгородским обозами.
Парамон ускорил шаг, промокшая холстина хлопнула на ветру, прилипла к ногам.
Увидав его с пристани, оба урмана, торговавшие мелочь ладейщику, заспешили следом.
Парамон догнал дружинников, когда они охватили навес полукольцом и, приподняв щиты, замерли. За их мокрыми спинами перетаптывались в грязи всадники.
Мужик с печёной рыбой прыснул в сторону, корявый возница отодвинулся от костра к телеге.
