– Это тебе не тати с дубьём! – ворочая шеей, зло заговорил старшина. – Это дружинные люди! Вой!
– Страшишься? – ровно спросил брат Парамон.
– Он правильно говорит… – заметил подошедший купец.
– А чего страшишься? – не обращая на новгородца внимания, вновь задал вопрос Парамон.
Старшина засопел, сильнее задвигал шеей, скребя бородой по кожаному нагруднику, и вдруг рявкнул:
– Страшусь! Страшусь! Мы кто?! Мы обозная стража, а это княжьи дружинные люди! Воины! Как курей нас передавят, если что!
– Так чего? – Парамон поправил на груди крест и скользнул взглядом по понурому Годинко. – Страшишься, что отбиться от них не сможешь, или того, что с дружинными людьми биться нельзя? Так не по княжьему велению боярин Гюрята к нам приходил. Да и не дружинные люди с Соловьём сладили, а вы…
– Ты крестом заслонился, урман, с тебя и спроса нет! – замахал руками купец. – А нам что? Пропадёт обоз в лесах, кто дознается?!
– Почему думаешь, что пропадёт твой товар в лесу? – не повышая голоса, спросил Парамон.
– А на что?! – вместо купца рявкнул старшина. – На что ещё с нами пять дружинных со зверем сим идут?! С полусотским! Где видано, чтоб пять с полусотским шли! Слепней от коней гонять?! Умыкнут того проклятого Соловья или прирежут и нас с ним, чтобы видоков не осталось!.. А у меня детей семеро!
Брат Парамон молчал, смотрел то на старшину, то на купца. Его непроницаемые ледяные глаза не выражали ничего. У него за спиной молчал вставший Неждан.
Купец то открывал, то плотно сжимал рот, словно удерживая переставшие помещаться за зубами слова.
Брат Парамон внезапно развернулся к Неждану и в упор спросил:
– А ты, у тебя есть что сказать?
Неждан от вопроса не вздрогнул. Он давно уже над ним думал, и никакого ответа у него не нашлось, кроме одного.
– По Правде делать – идти далее. – Неждан протянул Годинко руку и помог подняться. – Татя, что людей продавал сотнями и детей на капище резал, – от этих слов старшина опять задвигал шеей, – к великому князю. Чтоб всё их гнездо, за его спиной свитое, он вызнал и выжег. Кто не пойдёт со мной – его воля. Сам пойду.
– Кто не пойдёт, того дружинные копьями погонят… – пробормотал купец. – И завтра велел идти! Дорога-то дождём небось в кашу размыта…
– Дружинных не боюсь. За мной Правда, а за кем Правда – тот силён.
– С тем Бог, – поправил брат Парамон, вставая.
Серым, как сырая волчья шерсть, утром к обозам Мстивой привёл пятерых вчерашних воинов с копьями, щитами и топорами. Они выросли из речного тумана молча и так тихо, что вылезший из-под воза Годинко их заметил, только когда увидел перед лицом колено Мстивоя.
– Ты, холоп, урмана с крестом сюда, – хакнул он Годинке.
– Он не холоп. – Из-за воза вышел босой Неждан в своей холщовой рубахе, на которой вокруг дыры, зашитой обозными бабами, темнело так до сих пор и не отстиравшееся пятно его крови, пущенной Соловьём.
Неждан показал на нож свободного человека на поясе Годинко.
– Я говорить не велел, – тихо и страшно, как дальний гром, пророкотал Мстивой. И перевёл взгляд ниже.
На Неждане поверх рубахи желтел скрипучий пояс новой кожи, с левого бедра свисал меч в покоробленных ножнах.
Глаза Мстивоя зажглись звериным огнём, но каменные морщины лица не сдвинулись.
– Как смеешь, смерд! – глухо и потому ещё страшнее зарокотал он и задвигал огромными чёрными железными пальцами. – Кто опоясал?!
Дружинники за его спиной зашевелились. Неждан вместо того, чтоб отступить, шагнул к Годинко, поднял его с колен и взглянул Мстивою в лицо синими морозными глазами.
Мстивой распялил неожиданно красный в железной бороде рот и сжал круглый, как камень, кулак. Акке и Гуди с топорами без звука выступили из-за другого воза, трое дружинных молча развернулись к ним, подняв щиты. И тут послышался твёрдый, спокойный голос Парамона:
– Отрока Господь опоясал. Знаешь кого выше, Мстай-вой?
Мстивой грудью развернулся к Парамону, засверлил глазами и прогрохотал:
– Бог тот твой, не мой, урман!
– Это мы есть у Бога, а не Он у нас, – ответил Парамон спокойно и вдруг глухо зарычал по-урмански, подступая к Мстивою.
Двое дружинных при этом вздрогнули, брякнув щитами, прикоснулись к железу свисающих с ремней топоров и переглянулись.
Мстивой даже подался назад, а Годинке почудилось в глухом клокотании урманских слов знакомое – страшное имя Перун[76].
– То ты так говоришь! – справившись с собой, рявкнул Мстивой.
– То говорит меч, – произнёс уже по-славянски в ответ Парамон. Развернулся и чёрный, как ворон, ушёл в редеющий туман.
Из-за причала, оттуда, где белили холсты, к обозам трусил Радим.
Когда возы заскрипели в объезд черниговских стен, ветер согнал туман уже окончательно. Дорога вела на юг, была людна. Всех желающих пристать к обозу угрюмый Мстивой велел гнать. Двое дружинных шли впереди, двое позади телеги с Соловьём, Мстивой и ещё один дружинный шагали по бокам. Кособокий возница то и дело оглядывался на них, пока Мстивой утробно не рыкнул.
– Вишь, псы, – прогудел тихонько Радим над ухом Неждана, теребя хазарский меч, – словно обложили…
