Мстивой приподнял рукой натянутую пологом рогожу, с неё полилась вода. Он без слов ткнул сапогом в замычавшего Годинку. Неждан вскочил на ноги.
– Кланяйся, смерд! Пади на колени! – зарычал на него Мстивой.
Ворочая головой, продрал глаза Радим. Соловей сел, быстро оглядел конных, морщины на его лице внезапно разгладились, он подобрался, как лисица перед броском.
От другого конца обоза, запахивая плащ, быстро шагал купец. Откуда-то от реки придвинулся владимирский старшина. Остальные обозные перемешались, сгрудились поодаль. Урмане было сунулись к Мстивою, но старшина удержал. Люди на пристани наблюдали издалека.
Брат Парамон прошёл сбоку, встал перед воинами и, глядя поверх их голов, спокойно поклонился конным. Затем так же спокойно, переведя взгляд на Мстивоя, поклонился ему. Поправил на груди крест и снова посмотрел на конных.
Радим, ворча, поднялся, Годинко съёжился, у его лица, словно вросшее в землю, маячило толстое колено Мстивоя.
Один из всадников быстро глянул на Соловья, его конь переступил с ноги на ногу, брякнула узда, а Парамон громко, чтоб слышно было у причалов, произнёс:
– Смиренный инок Спасской обители Парамон аз. Иду с провожатыми из Муромских лесов, где с благословения великого князя киевского Владимира искоренял поганую веру и нёс со братией слово Божие для приведения мери под руку князей русских. О том от церкви Успения Пресвятой Богородицы во Владимире на Клязьме несу письмо под печатью. А также послание от настоятеля Спасо-Преображенского собора Чернигова-Северского к митрополиту Киевскому Михаилу.
Всадники переглянулись, Мстивой отступил на полшага, его медвежьи глаза вцепились в Парамона, купец нервно затеребил конец пояса, старшина заворочал шеей и уставился на Парамона, словно увидел впервые.
Один из конных слегка кивнул головой и неожиданно тонким голосом сказал:
– Мерянского татя, что беды Чернигову творил, оставьте и ступайте в Киев.
– Тать, – ответил брат Парамон, – взят был на землях под рукой Владимира. Капище его уничтожено этими воями…
Всадник нетерпеливо поднял руку:
– Мы также под рукой великокняжеской! Здесь суду и быть.
Парамон, однако, молчал. На ветру хлопнул натянутый полог, стряхивая капли.
– Отчего молчишь?! – нетерпеливо выкрикнул всадник, резко и властно дёрнув рукой.
Брат Парамон ещё помолчал и только потом ответил, глядя прямо в сузившиеся цепкие глаза всадника:
– От лица Церкви говорил, ты её прервал, боярин. Сам ли? Что ещё сказать?..
Всадники переглянулись снова. Толпа у причалов зашевелилась.
Мстивой слегка подался к Парамону, который к нему даже не повернулся.
Боярин вновь вскинул руку, однако худощавый человек, сидящий справа на гнедом коне прямо как палка, его удержал и, слегка наклонившись, зашептал что-то.
Боярин задумался на мгновение, метнул взгляд на Соловья и ответил, словно распорядился:
– Лишь в установление правды хотели имать поганого татя для суда нашего. Но коли всё так, как говоришь, быть посему – везти его вам в Киев на великокняжеский двор, а чтобы не сбежал или не был отбит у вас иными разбойными людьми, или хазарами, или печенегами, в охрану с вами пойдёт полдесятка дружинных людей под началом полусотского Мстивоя. Завтра поутру выходите. Кормление дружинных за счёт обоза.
При последних словах купец было вскинулся, но боярин остановил его одним взглядом и добавил:
– Кормление считай мздой за обозный проезд по черниговским землям, по чину уплаченной боярину Гюряте Дивеевичу.
Парамон вновь поклонился и спросил:
– Дозволь спросить, Гюрята Дивеевич?
– Твой вопрос или Церкви? – вновь недобро сощурился боярин.
– Мои уста лишь ей принадлежат, а помыслы Господу, – спокойно глядя поверх бородатых дружинников, произнёс брат Парамон. – А что, черниговские земли полны хазар и татей?
– Хазарам укорот ещё князь Святослав указал. А в силе руки нашей пусть Церковь не сомневается, – поджал губы боярин и развернул коня.
Дождь закончился с закатом. Последние капли, скопившись на кромке натянутой рогожи, пламенели багряным. Низкие лучи, как всегда бывает после непогоды, казались ярче обычного, и на фоне тёмно-синих, густых, уходящих к востоку туч прибрежная зелень стала светлой, река заиграла множеством дробных белых искр.
Между Гуди и Акке сидел понурившийся Годинко и тихонько шевелил палочкой уголёк в костре, переживал, что испугался толстого колена Мстивоя. Искоса бросал взгляды то на Неждана, то на побратимов.
Брат Парамон что-то втолковывал урманам на их языке. Они оглядывались на Соловья, на городские стены, вставляли каркающие слова в его рассказ, кивали, выскребая из сырых бород вшей. Радим глядел туда, где белёные холстины убирали бабы во влажных, облепивших их груди и бёдра понёвах.
Под навес влез старшина, досадливо отогнал рукой дым.
– Иди сего до ветру своди, – буркнул он Радиму, кивнув на Соловья.
Радим было заупрямился, но старшина вдруг заорал на него так раздражённо, что Радим быстро вскочил и потянул Соловья за шиворот к воде. Тот не сопротивлялся, а только недобро ухмыльнулся, глядя Парамону в глаза.
