Скрипнул жёлтым ремнём и поправил на боку меч в покоробленных ножнах.
Акке и Гуди, уже обвешанные оружием, стояли в синих плащах. Акке провёл по бороде рукой, блеснул браслет. Годинко, путаясь в топорище, пытался схватить их скарб одной кучей.
– Оставь, приберут, – сказал, распрямляясь, Парамон.
К ним через двор подбежал плюгавый неподпоясанный лысеющий человечишко и, избегая глядеть в глаза, низко склонился.
– Снесёшь куда указано, – мотнул бородой Парамон на торбы и щиты. – Что пропадёт, они с тебя спросят. – Он указал посохом на урман и прокаркал им что-то.
Акке протянул руку дружинному, помог подняться, тот натужно выдохнул и кивнул.
– Идём далее, – вымолвил Парамон.
Неждан дёрнул за ворот Соловья, толкнул за шагающим почему-то к воротам Парамоном. Акке поддерживал дружинного.
Преющий пуще прежнего Годинко пошёл следом.
Выйдя, свернули. Вдоль частокола торчала увядающая осенняя трава.
У главных ворот Годинко ещё раз подивился красным столбам, изукрашенным ровной, без огрехов резьбой, и дружинным, казавшимся, как эти столбы, несокрушимыми. Крыльцо за вытоптанным двором и вовсе походило на вход в Ирий[82].
Там тоже стояли два кольчужных стража с мечами в ножнах багряной твёрдой кожи.
Парамон шёл через двор не останавливаясь. Сновала челядь, топтались под навесом кони, хрустели сеном.
Чёрной птицей Парамон поднялся по ступеням. Неждан ещё раз пихнул Соловья, чьи связанные за спиной руки налились кровью, и, пройдя меж покосившихся на Неждановы лапти и меч стражей, прошёл в исколотую узором тесовую дверь.
В темноватых широких сенях качнулись, осыпая сажей дубовые балки, светильники. Парамон шагнул дальше – туда, где гудели многочисленные голоса, брякали гусли и откуда тянуло съестным. К широкому проходу в обширную светлицу. Свет падал там косыми лучами из часто и высоко прорубленных окон.
Перед проходом, когда усадившие дружинного на лавку урмане и Годинко пристраивали топоры и длинные ножи меж другим сложенным оружием, Парамон оттеснил стреляющего глазом и комкающего губы Соловья, склонился и тихо сказал Неждану:
– Будь собой, сыне. – Глянул на лапти и кивнул чему-то. – Будь собой.
Неждан заглянул в глаза на рассечённом лице, пристроил меч рядом с топором Годинки. Отнимать пальцы от скрипнувшей рукояти не хотелось. Синий холод кольнул изнутри затылок.
Толкая Соловья, он шагнул за Парамоном в светлицу.
Свет косым лучом тронул серую тафью и плечо Парамона, и от этого казалось, они осеребрились.
Вслед за Нежданом, держащим Соловья за ворот, вошли оба урмана. Шагнул ставшими враз деревянными ногами и Годинко.
Шагнул и остановился. На него обрушились гомон, смех, дребезжание гуслей, стук роговых и глиняных кружек, собачье рычание и скулёж, когда кто-то поддал сапогом прямо в собачью свару.
Проскользнул холоп с блюдом, пробежали девки.
Годинко сглотнул, а Парамон, склонившись ещё ниже, уже говорил туда, куда и смотреть было страшно.
Гомон постепенно стихал. Годинке казалось, что все сидящие здесь за длинными столами упёрлись в него взглядами, и кровь сначала схлынула у него с лица в грудь, а потом горячо прилила обратно. Увидев, как качнулись, кланяясь, спины урман, поспешно склонился и он.
Парамон, закончив говорить, отступил чуть в сторону, серебро луча на его плече и тафье погасло. Неждан увидел зеленоватые, пронизывающие, как рассвет пробивает мглу, глаза, тонкий, чуть кривой нос, твёрдый рот и русую с проседью бороду. А потом уже золотой обод на лбу и свисающие с него по бокам лица, переливающиеся туманом подвески из белых мелких камешков.
Соловей в его руке дёрнулся, осел на колени и вдруг зацокал громко:
– Суда, великий княць! Суда от тебя! Справедливоцти!
Неждан потянул его, силясь удержать, но Соловей обвис так, что затрещал ворот.
– Я – боярин! Одихмантьева роду! Под руку твою мерю приокцкую привецти лелеял!
Неждан дёрнул сильнее, но Соловей, валясь всем телом, полз и рвался. Ворот врезался ему в шею, пустая глазница побагровела.
– Справедливоцти! – захрипел Соловей ещё раз.
– Справедливоцти! – захрипел Соловей ещё раз.
Князь не двинулся, только чуть качнулись туманные подвески. К нему повернулся сидящий по левую руку сухоликий седеющий человек и внятно, чтоб слышал каждый, произнёс:
– Негоже смерду лапотному боярина связанным держать. Вели смерда наказать, княже.
Несколько бород за столами согласно закачались. Снова загудели голоса. Акке и Гуди шагнули вперёд.
Сидящий справа от князя ширококостный старик с перстнями на огромных пальцах метнул на кивавших цепкий, колючий взгляд и отставил кружку. На его толстом предплечье замерцали серебряные браслеты.
У Неждана вздыбились на затылке волосы и синие круги пошли перед глазами.
Годинко захолодел.
Князь, так же не двинувшись, кинул в сторону старика взгляд, быстро вернул его на Неждана, перевёл на сипящего, извивающегося Соловья, и тут, поклонившись, заговорил брат Парамон:
– Княже, дозволь ещё молвить?
За столами кое-где опять загомонили, старик заёрзал, взялся за кружку, опять блеснули браслеты.
