Годинко вслед за урманами и Радимом пялился на молодух и девок в лентах. Урмане, вертя головами, цокали языками – город был богат. Конечно, ножи и мясо были нужны всякому, но только в богатом городе будут покупать расшитые ткани, тиснёную кожу и украшенную медью и серебром конскую сбрую.
Неждан оторвал взгляд от стоявших в лавке жёлтых, коричневых и даже красных сапог, только когда ступил босой ногой в нечистую, вонючую яму.
Город был непонятен, тесен.
Связанный Соловей, трясясь на возу, безучастно смотрел на спину возницы в выгоревшем зипуне.
Миновав большие красные ворота с резными столбами, у которых переминалась дружинная стража, обоз свернул влево и вдоль частокола добрался к другим, неказистым, серым и широким.
Владимирский старшина, ещё скособоченный после удара дубиной у ручья, с трудом кланялся и толковал что-то мелкокостному, вертлявому, добротно одетому человеку, возникшему между двух стражей из дверцы в воротах.
Акке зевал и вертел головой, а Соловей пристально присматривался к вертлявому вновь обрётшим быстроту зелёным глазом. Парамон безмолвно дождался, когда обоз въехал наконец в ворота, велел стоять и пропал в дальнем конце обширного двора, по которому сновали куры, псы, и девка гнала свинью.
– Ты, смерд, – резко выкрикнул вертлявый человек, прежде чиркнув взглядом по урманам, затянутому в проклёпанную хазарскую стёганку Годинке, сидящему меж ними Соловью, привалившемуся к кольям стены черниговскому дружинному и босому, в испачканных в вонючей жиже портах Неждану, вставшему чуть в стороне, у их сложенной в кучу поклажи. – Почто стал? Ты, пошёл таскать, собака!
Серые люди уже копошилась у возов, где возвышался Радим, и старшина на палочках с зарубками сверял количество стаскиваемых в клеть тяжеленных пахучих кругов воска.
Неждан осматривал вытоптанный двор, по которому стелился жирный дым поварен, высокие, прочно уложенные брёвна терема со слепыми оконцами, но понял, что кричат ему, только когда слева мелькнула, целя в лицо, резная палка. От внезапности отдёрнул голову, палка больно ударила в плечо. Не думая, взвившись яростным синим вихрем изнутри, он коротко, без замаха, пнул вертлявого в живот.
Тот, хакнув, согнулся, силясь вдохнуть, распялил рот и, звеня привешанными к поясу ключами, завалился набок. Засучил ногами.
Годинко тревожно дёрнулся, глянул на осклабившихся урман и тоже заухмылялся. Соловей стрельнул глазом по валяющемуся сипящему человеку и едва заметно удовлетворённо хмыкнул чему-то.
Мужики у возов, разинув рты, остановились и разом смолкли. Владимирский старшина дёрнулся, заворочал шеей, рябой Радим, вытаращившись, запустил в бороду пятерню. Толстая баба, высунувшись из поварни, всплеснув руками, застыла, заохав. Из-за возов, расталкивая мужиков, показались вооружённые стражники. Брат Парамон, шагая так широко, что чёрная холстина, развеваясь, мела оборванным подолом конский навоз, отпихнул бабу и, схватив под мышки всё ещё пучащего глаза и хватающего ртом воздух человека, поставил на ноги. Завизжала под навесом свинья.
– Ты! Ты!.. – заплёвывая куцую бородёнку, зашипел, отдуваясь и извиваясь в руках Парамона, человек. – Руки! Руки отрублю!..
Акке, оскалившись, схватился за поясной нож и шагнул вперёд, за ним твёрдо двинулся всё ещё бледный Гуди, у них за спинами маячил красный, разом взопревший Годинко. Соловей неподвижно наблюдал.
Стражники, сжимая топоры, уже были рядом. Парамон быстро скосил глаза на одного из них и вдруг пихнул ему человека. Тот, звеня ключами, уцепился за руку с топором. А Парамон, не оглядываясь, шагнул вперёд и, окатив Неждана холодным взглядом, слегка поклонился и громко произнёс:
– Великий князь Владимир Святославович требует тебя. Вели своим людям вести так же татя – мерянского боярина Соловья Одихмантьевича.
Через двор к ним порывисто шёл сухощавый человек, чьё лицо над серебрящейся бородой было твёрдым, как корень. Чёрная холстина была чиста, белый клобук[81] спускался длинными ушами на грудь, в тусклом солнечном свете блеснули вышитые на них золотом кресты.
Он резко выставил вперёд руку, пахнущую воском и ещё чем-то густым и сладковатым, которую брат Парамон смиренно облобызал, окинул быстрым взглядом урман, Годинко, задержался на Соловье и просверлил чёрными глазами Неждана, которого ещё колола изнутри игольчатая ледяная дрожь. Обернулся к стражникам, властно вымолвив:
– Ступайте.
И, больше на них не глядя, выговорил Парамону на быстром языке и стремительно ушёл.
Сбитый Нежданом, отпихнув дюжего стражника, зло глянул из-под бровей и, брызгая слюной, пошёл кричать на замерших холопов. Стража ушла следом.
Парамон каркнул урманам, те из кучи скарба принялись вытаскивать плащи и оружие. Акке, покопавшись, вынул из торбы тёмно-жёлтые, почти коричневые штаны и протянул Неждану. Парамон повернул рассечённое лицо, холодно говоря:
– Порты переодень, опояшься и… обуйся. – И отошёл к дружинному.
Годинко, подлетев сбоку, плюхнулся на землю и принялся стягивать сапог.
– Нет, – затягивая гашником порты, остановил деревянным голосом Неждан. – В лаптях пойду.
