Князь вдруг по-рысьи мелькнул глазами, сжал губы, но, словно справившись с собой, поднял руку и ровно, но так звучно, что было слышно каждому, вымолвил:
– Говори.
Парамон распрямился и произнёс:
– Сей мерянский боярин многие беды содеял и торговли заколодил. Есть он тать и тёмный волхв. На потребу своим бесовским богам людей твоих по капищам резал. А иных многих продавал хазарам, ещё рыщущим по степям и перелескам. А вот на чью сие потребу, свою ли только, то, княже, тебе судить. О том, что правду говорю, именем Господа нашего клянусь! Но вели мне видоков звать.
Соловей, переставший дёргаться, вывернул зрячей стороной голову и ненавидяще смотрел с колен на Парамона. Сухолицый, сидящий по левую княжью руку, упёр взгляд и задвигал желваками. Из-за княжей спины выдвинулся монах, тот – в белом клобуке, и шепнул князю в подвеску.
Снова по-рысьи двинув зрачками, князь проговорил:
– Велю.
Сухолицый оглянулся, монах ответил ему сверху пристальным взглядом. Сухолицый, отворачиваясь, с кем-то досадливо перемигнулся.
Парамон поклонился, сделал шаг спиной к проходу. Неждан подтянул наконец Соловья.
Парамон поддерживал тяжело ступающего черниговского дружинника. Неожиданными за их спинами оказались кланяющийся новгородский купец и не знающий, куда девать руки, владимирский старшина.
– Вот люди сии. И все, что стоят пред лицом твоим, – свидетели бед, творимых в землях под твоей рукой.
Сухолицый вдруг задрал бороду, так что стала видна толстая шейная гривна, и воскликнул:
– Дозволишь ли, княже, чёрным людишкам на боярина клепать?!
По столам опять пошёл гул и движение.
Огромный старик потемнел, дёрнулся телом, перегнулся над кабаньей печёной ногой, почти метя на ней жир бородой, и пророкотал, заглядывая сухолицему в лицо и тыча в урман пальцем:
– Сих воев смердами зовёшь?!
– Они урмане, кто знает? За серебро всё скажут…
Последние слова утонули в глухом ропоте, донёсшемся с лавок, к которым Годинко стоял ближе.
Там сидели люди с затвердевшими вмиг лицами. Один резко встал, на его щеке бордовел уродливый, как толстый червяк, шрам. Вскакивая, он опрокинул кружку, брага, шипя, потекла на пол.
Однако, усмиряя гнев, склонил, словно набычил, голову и прокаркал с урманским выговором:
– Мы клятвы, боярин Путята, не нарушали! За что так говоришь?!
– Они за побратимов нам! – загудели за тем же столом чисто по-славянски. – Под одним стягом рубимся!
Князь сидел молча, как притаившаяся рысь, до поры прячущая свирепость за мягкой кошачьей повадкой. Жили только его, подмечающие каждое слово, пронизывающие глаза.
«Будь собой», – вдруг вспомнилось Неждану, и вместо меча, лежащего на лавке у входа, он направил начавшую вздыматься в нём глухую синь в слова.
– Они не бесклятвенны, – неожиданно громко сказал он, глядя в княжьи глаза.
– Что лаешь, собака! – взвился Путята. – Княже, вели я сам псу рот заткну!
– Тут я решаю, – всё так же ровно проговорил князь. – Ты, говори, – сказал он Неждану. – А ты, Сигурд, сядь. Боярин Путята в твоих клятвах не сомневается. Так, боярин?
Сигурд так же резко, как вставал, сел, в кружку ему уже лили брагу. Путята заёрзал и кивнул. Огромный старик справа от князя удовлетворённо задвигался.
Неждан, не отпуская Соловья, поклонился, тронув рукой доски пола. Распрямился.
– А что раньше так низко не поклонился? – спросил князь, следя за Нежданом как за воробьём – по-кошачьи.
– Брат Парамон учил, – ответил Неждан, пристальнее рассматривая князя, – власти низко кланяться, коли лик её будет не только человечий, но и Божий. Нет власти не от Бога.
Старик провёл по бороде рукой, сдвинул морщины, едва заметно кивая.
Князь снова по-рысьи метнул по столам взгляд. Некоторые согласно загудели.
– Крещён? – сощурился князь.
– Идёт к Богу, ибо во всём идёт до конца, – ответил за Неждана брат Парамон.
Князь склонил чуть набок голову и спросил:
– Так кому они клятвенны? – И рысий огонёк вновь мелькнул в его зрачках.
– Мне, – твёрдо ответил Неждан. – А я только что твоей, сиречь Божьей, власти кланялся.
Сигурд поперхнулся брагой, залив бороду и печёного гуся перед собой. Многие за столами недоуменно воззрились на Неждановы лапти и прямо стоящих Гуди и Акке.
– Урмане? Смерду? – засмеялся вдруг Путята.
За ним засмеялись по столам.
Сигурд и другие с заплетёнными в косы волосами, раскрыв рты, пялились на Неждана и урман.
– Смерд смерду рознь! – вдруг грохнул справа старик. – Или, боярин Путята, сомневаешься?
Путята задвигал шеей.
– И кто же будешь? – склонил на другой бок голову князь, опять заиграла туманом у его виска подвеска.
Парамон хотел ответить, но князь, чуть дёрнув губами, поднял руку, и в его глазах вновь сверкнула рысья повадка.
– Неждан, с муромских погостов, – просто ответил Неждан.
У его ног завозился Соловей.
– А вой за моей спиной – Гуди и Акке из урманской земли, Годин – вятич и Ахмыл – дружинный черниговский человек.
Гуди и Акке, услышав имена, чуть склонились, Годинко поспешно наклонился следом. Дружинный тоже дёрнулся в поклоне, но побледнел от боли.
– Дружинный? – грохнул старик. – Посади его! Сейчас грянется! Что, сами гнездо вражье разорили?
